обмолвится. Выделяет не за прошлые «заслуги», а за нынешние, и от этого им все меньше и меньше хотелось возвращаться после войны к блатной жизни.

И потом, когда их после войны задержали в армии, потому что решили, что только таким отменным бойцам и разбираться с националистами на Западной Украине и в Литве… Интересно, что стало с тем монахом-доминиканцем, которого лейтенант в Литве прикрыл? Спасся он после того, как они покинули ту местность резных крестов, или нет? Может, и его потом подмела расстрельная команда, из тех, что шли следом за их подразделением?.. И еще позже, когда им уже пришла демобилизация, и Казбек навострился в родную Одессу, а Шалый решил двинуть вместе с ним… Едва Казбек сошел с поезда, как на него навалилась вся одесская милиция, и он сразу же оказался в тюремной камере. Мол, знаем мы тебя: у такого уголовника, как ты, полной Солдатской Славы быть не может, ордена у кого-то купил, документы поддельные; мол, прошел что штрафбат и разведку, а теперь, отсидевшись где-то всю войну, вернулся, чтобы с чистенькими бумагами браться за старое! Шалый немедленно отстучал телеграмму лейтенанту, и тот примчался в Одессу со своим личным свидетельством и со всеми документами… И в итоге обернулось, что Шалый с Казбеком теперь как особо надежные бойцы в составе самого жесткого подразделения сражаются с теми, с кем, может быть, не приключись войны, ходили бы на общий промысел… И отлично себя чувствуют на своем месте и откуда-то изнутри знают, что закон надо защищать — так, как не знали раньше…

А с женщинами… Да, с женщинами никогда не было проблем, и вдруг откуда-то эта неожиданная проблема навалилась.

Девчонка приехала в Одессу из Ленинграда на две недели. Это она Шалому только вчера рассказала. По каким делам она навещала город, Шалый не выяснил, некогда было выяснять. Встретились они в коммерческом ресторане, за столиком у окна на море. У Шалого было за правило хоть раз в месяц прогуляться в ресторан при полном параде и «на колесиках со скрипом», чтобы не забывать, каково это — чувствовать себя лихим богатеем. Мог половину месячного заработка положить за один такой вечер, а потом стиснуть зубы и терпеть, рассчитывая каждую копейку… Но, по убеждению Шалого, дело того стоило.

А сейчас и копейку рассчитывать не надо было. Накануне Казбек и Шалый были премированы внеочередными двухнедельными отпусками с выплатой отпускных в двойном размере. За возвращение государству «двадцати двух килограмм шестисот сорока грамм золота в мелких изделиях», как было сформулировано в приказе. А на деле вот что произошло. Засекли они катер контрабандистов, погнались. Контрабандисты, когда поняли, что не уйти, в перестрелку ввязаться вздумали, стали палить из пулемета, стоявшего у них на корме. Ну Шалый, к пулемету приставленный, тоже им спуску не дал, так дернул по ним из крупнокалиберного, что те заглохли, а Казбек с разрешения командира пограничный катер на таран направил, врезал в борт контрабандистам. Только так и вынудили их остановиться, выйти с поднятыми руками. На контрабандистском катере ящик обнаружился, не очень большой. А уж как ящик вскрыли — стало понятно, почему эти уроды отбивались с таким остервенением. В ящике были золотые кольца, золотые коронки… словом, золото мертвецов, которое немцы с «ликвидированных» собирали и которое попрятали по тайникам, когда стало ясно, что не удастся удрать из Одессы с этим золотом. Один из таких тайников контрабандисты и нашли. И даже бывалые пограничники, фронтовики поразились: это ж сколько народу надо было истребить, чтобы такое количество золотых зубов и прочего набрать!.. А тайник-то, надо полагать, не единственный.

Казбек контрабандистов чуть не убил, его всем отрядом, в пять человек, включая командира и Шалого, от них оттаскивали. Казбек и сам потом не мог объяснить, почему эти стервятники, мечтавшие на золото мертвецов хорошую жизнь в Турции себе устроить, вызвали у него такой лютый приступ ненависти. Может, потому, что за годы войны слишком много повидал… А может, потому, что, как пошутил Шалый (не очень удачно, но даже и эта острота обстановку хоть как-то разрядила), «представил, что и его золотые фиксы могли в этой груде быть». А командир отряда еще напомнил Казбеку, что все равно этим сволочам две расстрельные статьи светят, спекуляция золотом и вооруженное сопротивление — никуда они от пули не денутся.

В общем, весь отряд премировали, и прежде всего — Казбека и Шалого, как особо отличившихся.

Вот вчера Шалый франтоватой своей походочкой, знакомой многим в Одессе, и отправился в славный поход за тем перышком синей птицы, которое приятно хоть один вечер подержать в руках. Вечерело. Ресторан был почти полон. Еще у входа в зал Шалый сразу выделил тренированным глазом одинокую красивую девушку — за столиком у окна, как уже было сказано, — явно нуждающуюся в защите и утешении. Он подошел к ней, она повернула голову… и в глазах ее промелькнуло нечто, то ли испуг, мгновенно сменившийся облегчением, будто она ожидала увидеть не Шалого, а кого-то другого, страшного, то ли легкое презрение к «красавчику» со слащаво ухоженными усиками. Шалого этот взгляд и больно кольнул, и, как ни странно, обнадежил.

— Разрешите? — спросил он.

— Пожалуйста, — сказала девушка.

— А вы… — Шалый, сев, внимательно на нее поглядел. — А вы не здешняя. Погодите, угадаю. Вы из Ленинграда, так?

Теперь в глазах девушки проступил совсем не прикрытый испуг.

— Откуда вы знаете?

— Легче легкого! — улыбнулся Шалый. — Одно то, что вы не «акаете», как москвичи, но при этом «о» у вас не округлое, как на Волге и в Вологде, а короткое и жесткое, да еще то, как четко вы зафиксировали конец слова… Ленинградский выговор, никакой другой.

Девушка улыбнулась — не рассмеялась, а именно слегка улыбнулась.

— Да вы прямо профессор Хиггинс!..

— Я не Хиггинс, — вполне серьезно ответил Шалый. Он не очень понял, о ком идет речь, но решил не заострять на этом внимание. — Меня Славой зовут. А друзья называют Шалым.

Он надеялся, что девушка заинтересуется, почему его так назвали, задаст вопрос, завяжется разговор… Но девушка промолчала. А тут и официант подошел.

— Здорово, Филипп, — сказал Шалый. — Мне как обычно… организуй.

— Сделаем, — отозвался Филипп.

— Так вот. — Шалый опять заговорил с девушкой, когда официант отошел. — Я о многом могу догадаться по одному слову, одному движению. Жизнь научила.

— И вы можете догадаться, о чем я сейчас думаю? — спросила девушка.

Шалый пожал плечами.

— Не возьмусь угадать.

На такой вопрос, задаваемый нередко, у него было заготовлено несколько стандартных ответов, бьющих