сделал. Но это не так. Это всегда был он. Тебе не нужно подкатывать к кому — то в баре, чтобы чувствовать себя желанной.

— Опять ты говоришь мне, что мне нужно, — бормочу я.

— Я не делаю это в осуждающем или собственническом ключе. Обещаю. Я просто хочу сказать, что если Айзек этого не видит, то он кретин.

Мой пульс учащается.

— Не видит чего?

— Тебя, — просто говорит Уайатт, и это заставляет моё сердце биться ещё быстрее.

Я знаю, что должна злиться на него за то, как он себя вел. Но что — то в его грубоватом тоне не позволяет мне злиться.

Его взгляд обжигает меня.

— Ты хочешь, чтобы тебя увидели. Ты это сказала, да?

Я киваю, потому что не могу заставить голосовые связки работать. В горле растёт комок, сдавливая их.

— Я вижу тебя, — тихо говорит он.

— Видишь?

— Да. — Он прикусывает нижнюю губу. — Это запутанно, Блейк.

— Да, — соглашаюсь я.

— Я не хочу причинять тебе боль.

— Ты не причинишь мне боль.

— Думаю, ты ошибаешься. — Он прерывисто вздыхает. — Если мы это сделаем...

Это вызывает у меня смех, хотя пульс снова учащается.

— Если мы сделаем что? О чем именно мы тут договариваемся?

Его губы дёргаются в лёгкой улыбке.

— О том, что мы снова поцелуемся, и я не убегу после этого.

— Смело с твоей стороны предполагать, что я хочу снова тебя поцеловать.

Юмор исчезает из его глаз.

— Чёрт. Нет. Ты права. Я самоуверенный мудак...

Я прижимаюсь к его губам, прежде чем он успевает договорить.

На мгновение он замирает от удивления, и я боюсь, что он оттолкнет меня. Но потом он издает сдавленный стон и притягивает меня к себе, запуская пальцы в мои волосы и направляя мою голову для очередного поцелуя.

Меня охватывает жар, я растворяюсь в нем. В его вкусе едва уловимы дым, мята и что — то более темное, вызывающее привыкание. Сердце бьется как бешеное — колотится в горле и пульсирует в пальцах, которыми я глажу его щеку. Когда его язык касается моего, я не могу сдержать тихий стон.

Застонав, Уайатт просовывает руку между нами и сжимает мою грудь поверх тонкой майки. Лифчик тонкий, как бумага, и я знаю: он чувствует, как сосок твердеет и трётся о его ладонь, потому что издаёт ещё один хриплый звук и сжимает сильнее.

Не размыкая губ, я забираюсь к нему на колени и сажусь сверху, постанывая от ощущения его твердости под моей попкой. Он готов для меня. Одной рукой он продолжает ласкать мою грудь, а другой тянется к подолу тонкой юбки, задравшейся и открывающей бедра. Он гладит обнаженную кожу, дразнит, его большой палец скользит по внутренней стороне моего бедра.

К тому времени, как он прерывает поцелуй, у меня перехватывает дыхание, а когда я вижу возбуждение в его глазах, то и вовсе забываю, как дышать.

— Ты встала перед ним на колени, — цедит Уайатт. В его голосе нет злости, только мука. — Этот чертов придурок должен был стоять на коленях и боготворить тебя.

— Я этого не хотела.

Его рука замирает на моём бедре, в дюйме от трусиков.

— Нет?

— Ты не понимаешь. Это не то, чего я хотела сегодня вечером. Конечно, приятно, когда тебе поклоняются. Но иногда девушка хочет не просто чувствовать себя хорошо. Она хочет быть желанной. Хочет, чтобы мужчина хотел её так сильно, что умолял бы о ней.

Он сглатывает.

— Ты хочешь, чтобы мужчина умолял тебя, Веснушка?

Я тоже сглатываю.

— Да.

— Хочешь, чтобы я умолял тебя?

Я медленно киваю.

— Тогда сними мои штаны.

Я сглатываю сильнее, колеблясь. Потому что знаю: если мы это сделаем, пути назад не будет. А если мы зайдём дальше поцелуев, а он снова оттолкнёт меня? Не знаю, переживу ли я это.

Но так же, как он видит меня, теперь я вижу его. Я вижу, как сильно он борется с самим собой. Как отчаянно хочет верить в этот ярлык, который сам на себя навесил. Что он — кочующий музыкант, который использует женщин для секса, а потом переключается на следующую. Я вижу прекрасного потерянного мальчика, которому нужно осознать, что он может предложить гораздо больше, чем секс и песни.

И, может, это делает меня глупой, влюблённой дурой, но, кажется, я единственная, кто может помочь ему это осознать.

Несмотря на укол страха, я не могу удержаться и прикасаюсь к его паху, проводя ладонью по его очень заметной эрекции.

Он стонет в ответ.

Боже. Да. Это то, чего я хотела сегодня вечером. Чтобы мужчина растаял от моего прикосновения.

И, глядя на то, как лицо Уайатта темнеет от неприкрытой страсти, я радуюсь, что этим мужчиной не будет случайный пожарный из бара. Не думаю, что меня бы так сильно волновали звуки, которые издаёт незнакомец, — не так, как волнует Уайатт и то, как у него перехватывает дыхание, когда я провожу тыльной стороной ладони по его возбуждённой плоти.

Я опускаюсь перед ним на колени, не отрывая взгляда. Его грудь вздымается и опускается всё быстрее. Вижу голод в его глазах, пока он наблюдает за мной в ожидании. Провожу руками по его бёдрам, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими прикосновениями. Он чертовски сексуален, и мне нравится осознавать, что именно я заставляю его так реагировать.

— Итак... — Я смотрю на него из — под ресниц, обводя пальцами контур его члена. — Мне сказали, у тебя очень хороший член.

Он хрипло смеётся.

— О да?

— Ага. Я слышала, все его обожают, — говорю я, наполовину дразня, наполовину насмехаясь.

— Мне плевать на всех остальных, — бормочет он. — Мне есть дело только до тебя.

— Правда? Ты хочешь, чтобы он мне понравился?

— Да.

Я тяну за пояс и спускаю его спортивные штаны, сдерживая стон, когда его эрекция выскакивает наружу. Он такой длинный и толстый, что у меня текут слюнки.

Губы Уайатта изгибаются в улыбке от того, что он видит в моих глазах. Он протягивает руку и обхватывает свой член пальцами.

— Ты этого хочешь? — хрипло спрашивает он.

— Да.

— Тогда бери, детка.

Я убираю его руку и, поглаживая его, оцениваю реакцию. Его голова откидывается на спинку шезлонга, и он одобрительно мычит.

Меня охватывает неуверенность. Какой бы уверенной я ни была пять секунд назад, правда в том, что... я не знаю, как заставить мужчину умолять.

— Я... мне нужно, чтобы ты сказал, как доставить тебе удовольствие.

— Господи, — бормочет он.

— Что?

— Ты не понимаешь, да? Ты дышишь, и у меня встает. Чтобы доставить мне удовольствие,