вообще ничего не трогает. Я никогда не знал, о чем ты думаешь. Никогда. Быть с тобой — это как постоянно пытаться впечатлить того, кого невозможно впечатлить.

БЛЕЙК: Ты никогда не знал, о чём я думаю, потому что никогда, блять, не спрашивал, Айзек. Ты сюсюкался со мной на публике, а наедине был милым только когда хотел секса или внимания.

ИЗМЕНЩИК: Я не говорю, что всё было плохо. Было очень и очень хорошо временами. Ты была моим безопасным местом, стабильностью в моей жизни, и я этого хотел.

БЛЕЙК: Я рада, что была твоим безопасным местом. Жаль, что ты никогда не был моим.

ИЗМЕНЩИК: Но я также хотел, чтобы ты смотрела на меня будто я самый потрясающий парень в мире. Я всегда чувствовал, что гонюсь за какой — то версией себя, которая тебе могла бы понравиться, но тебе было всё равно, чувствую ли я себя желанным. Ты никогда не впускала меня, никогда не была со мной по — настоящему. Так что, может, подумай об этом, прежде чем решать, что я единственный, кто разрушил эти отношения.

БЛЕЙК: Ты хотел, чтобы я смотрела на тебя как на самого интересного парня в мире? А я хотела, чтобы ты в принципе на меня смотрел. Но я была невидимкой, пока тебе не хотелось снять меня с полки и поиграть.

БЛЕЙК: А теперь верни мне мой грёбаный тостер.

Глава 22. Блейк

Игры разума

Я никогда не верила во все эти романтичные байки о том, что один поцелуй способен сдвинуть земную ось. Поцелуй, который меняет мир, питает душу, после которого чувствуешь космический сдвиг в самых костях. Когда в один захватывающий дух момент ты просто чувствуешь себя… цельной.

Если бы до вчерашнего вечера вы спросили меня, существует ли такой поцелуй, я бы ответила: «Боже, нет». Я бы рассмеялась и сказала, что это похоже на глупые фантазии школьницы.

Шутка за мой счет.

Теперь я хорошо знакома с этим поцелуем. На самом деле я уже никогда не смогу вернуться к обычным — после того как Уайатт Грэхем разрушил все мои представления о них.

Мне почти плохо. Не в эмоциональном плане, а физически — как будто у меня жар. Я тяжело дышу и чувствую жар даже спустя несколько часов. Какая — то часть меня чувствует себя изменившейся, и это так нелепо, ведь это был всего лишь один поцелуй.

Мало того, это была «ошибка». По крайней мере, по мнению Уайатта.

С ним всё — ошибка.

Флирт? Ошибка.

Поцелуй? Ошибка.

Проговорить всю ночь, изливая друг другу душу, вываливая свои страхи? Большая ошибка.

Его противоречивые сигналы кружат мою голову, как карусель. Они изматывают.

Я сижу у кухонной стойки и обдумываю это, мечтая, чтобы он хоть раз в своей дурацкой музыкальной жизни вёл себя логично. Вместо этого он изрекает что — то вроде «я разрушу тебя», а потом целует так, будто миру настал конец, а я — его спасение. Он говорит: «между нами ничего не может быть», а потом признаётся, что годами подавлял свои чувства ко мне.

Он солгал мне рождественским утром.

Он посмотрел мне в глаза, надел бесстрастное лицо и притворился, что не помнит, что случилось на той стойке.

Мудак.

Я оборачиваюсь на звук его шагов. Он только что вышел из душа, его темные волосы влажные и вьются за ушами. На нем спортивные штаны и белая футболка, ноги босые.

— Доброе утро, — говорю я и опускаю взгляд на свой завтрак. — В холодильнике есть вареные яйца и помидоры, если хочешь.

Он кивает, но не делает ни шагу в сторону холодильника.

— Можем поговорить о прошлой ночи?

— О чём говорить? Это была ошибка, не так ли?

Напряжение очерчивает его плечи, пока он готовит себе кофе. Он не садится со мной за стойку, а прислоняется к раковине.

— Я пил. — В его голосе слышится сожаление.

— Ага. Ты всегда пьёшь. — Я отправляю в рот ломтик помидора и жую.

— Я же сказал, это помогает при бессоннице.

— Так вот почему ты начинаешь пить до полудня? — Не могу сдержать насмешку в голосе. Я не пытаюсь быть сучкой, но сегодня я проснулась с мыслью «мне плевать», как видно по моим безжалостным ответам на хрень Айзека. И я устала от отговорок Уайатта. — Я видела, как ты вчера открыл пиво в одиннадцать. По правде говоря, с тех пор как я приехала, у тебя всегда пиво в одной руке и сигарета в другой.

На его лице появляется кривая усмешка.

— То есть курение теперь тоже проблема?

— Нет. Это твоя жизнь, Уайатт. Но, если хочешь знать, девушкам это не нравится.

— Никогда раньше не жаловались.

— Значит, они тебе врут. — Я раздражённо качаю головой. — В любом случае, мне плевать. Хочешь заработать себе рак лёгких — валяй. Хочешь быть живым воплощением клише о пьяном рокере — ради бога.

Я соскальзываю с табурета, хватаю пустую тарелку и иду к нему.

— Отойди, — рявкаю я.

Он напрягается на секунду, прежде чем отступить в сторону, чтобы дать мне пройти к раковине.

— Вот в чём дело, — говорю я ему, споласкивая тарелку. — Я официально дошла до точки, где мне плевать, что ты делаешь, и почему. Так что с этого момента мы возвращаемся к правилам, которые установили, когда я только приехала. Ты не лезешь ко мне, а я не лезу к тебе.

— Но поцелуй — то был хорошим?

Я бросаю на Аннализу испепеляющий взгляд. Мы в спорт — баре в Тахо — Сити, и я только что рассказала ей всё, что случилось прошлой ночью, включая то, как Уайатт списал наш поцелуй на опьянение и настаивал, что это была огромная ошибка, а она вынесла из всего этого только то, что поцелуй был хорошим?

— Это был отличный поцелуй, — ворчу я. — Великолепный поцелуй. Но это была ошибка.

Она отмахивается.

— Чушь. Это просто отмазка.

— Моя отмазка или его?

— Его. Слушай, Логан. Мужчина не станет страстно целовать тебя на крыше в полночь только потому, что выпил пару бутылок пива. Он хотел поцеловать тебя. Единственная причина, по которой он сейчас пятится назад, — это то, что все бабники так делают. Им достаточно почувствовать что — то глубже простого влечения, как перед ними тут же вырастает апокалипсис обязательств — и они сбегают.

— И что, я должна за ним гнаться?