Я осторожно гладила его волосы и шептала успокаивающие слова, стараясь не смотреть на страшную рану и кровь.

Наконец, в коридоре послышались торопливые шаги, и в дверях показался Матвей Андреевич вместе с незнакомыми мне мужчинами. Они едва успели обменяться встревоженными взглядами, когда Илья вдруг вновь задвигался, испуская мучительный стон. Они осторожно перенесли Илью на носилки. Я осталась в стороне, не в силах больше чем-то помочь. Матвей Андреевич отдал последние указания и, обернувшись ко мне, сказал:

— Тебе лучше уйти. — Я собралась возразить, но он тут же добавил: — В случае чего я тебя позову.

В его глазах я видела только обеспокоенность и невероятную усталость, поэтому не стала спорить.

Когда мужчины унесли Илью, тяжесть произошедшего обрушилась на меня, словно лавина. Мысли о том, как такое могло случиться и почему именно с Ильей, стучали в голове, не оставляя места для чего-то иного. Я поднялась, чувствуя дрожь в ногах, и подошла к окну в комнате отдыха, пытаясь сосредоточиться на унылом, лишенном красок пейзаже за стеклом. Снаружи все оставалось таким же, каким было несколько минут назад, но внутри меня все изменилось бесповоротно.

Карина, бледная и притихшая, подошла ближе и остановилась рядом. Мы стояли, погруженные в молчание. Накопившийся страх медленно растворялся в тишине, уступая место горькому осознанию реальности.

Спустя некоторое время, когда сердцебиение постепенно успокоилось, я почувствовала, как на плечи навалилась тяжелая усталость. Казалось, любое движение теперь требовало неимоверных усилий.

— Он выживет? — тихо спросила я.

— Я не знаю, — честно призналась Карина. — Нам остается только ждать. Ждать и надеяться, что с Ильей все будет хорошо.

Илья умер на следующий день, практически не приходя в сознание.

Глава 23

День похорон выдался серым и неприветливым, словно сама природа скорбела вместе со мной. Небо заволокло черными тучами. Церемонии, как таковой, не было. Кроме меня с Ильей пришла попрощаться только Зоя. Мы стояли перед небольшим самодельным крестом и пытались осознать, что Илья ушел навсегда. Никто из нас не знал, что сказать — в такие моменты слова теряют смысл, а чувства становятся слишком тяжелыми для выражения.

— Варечка, я пойду, — сказала Зоя. — Мию надо кормить.

Я не ответила, продолжая смотреть на безымянный крест. И тут я осознала, что все это время любила не Илью, а образ, придуманный мной. Я его не знала. Не знала элементарных вещей, таких как любимый цвет, предпочтения в еде, и многое-многое другое. Я ничего о нем не знала. Придумала человека, защитника, любовника. А по факту, он лишь случайный прохожий, с которым мы встретились, когда эпидемия только началась.

Рыдания сдавили горло, и я не смогла больше сдерживаться. Слезы потоком хлынули из глаз, смешиваясь с дождем. Я стояла у могилы, стараясь осмыслить правду о наших отношениях, и только теперь понимала, насколько они были иллюзорными. Все, на что я надеялась и во что верила, оказалось лишь видимостью, созданной моим собственным сознанием в попытке обрести утешение.

Неожиданно резкий запах ударил в нос. Кто-то провел перед лицом салфеткой, смоченной нашатырным спиртом. Тело возмутилось, но сознание начало проясняться, рыдание прекратилось. Я посмотрела на стоящего рядом Матвея Андреевича и благодарно кивнула. Погрузившись в свое горе, я даже не заметила, как он подошел.

Вытирая слезы, наклонилась и положила единственную розу у подножия креста. Прощание было простым, но, возможно, именно простота давала ему искренность, которой так не хватало нашим отношениям раньше. Я провела пальцами по влажному дереву, ощущая шероховатость и холод.

Матвей Андреевич предложил проводить меня до Тихого.

— Мне нужно на полигон, — сказала я.

— Идет дождь. Тебе нужно просохнуть и…

— Мне нужно на полигон, — повторила я.

— Хорошо, хорошо, идем, — сдался Матвей Андреевич.

Пока мы шли по влажной земле, мимо редких деревьев и склонившихся кустов, тишину нарушал лишь шорох наших шагов.

— Что с ним произошло? — спросила я.

— Его укусили, Варя.

— Но почему он не превратился?

Матвей Андреевич остановился, посмотрел на меня с понимающим выражением, словно решая, стоит ли рассказывать всю правду.

— У Ильи оказалось природное сопротивление, — начал он после короткой паузы. — Такое случается крайне редко. Он не превращался, но инфекция медленно разрушала его изнутри. Мы пытались помочь, но лекарства, увы, не действовали.

— Разве такое бывает? Разве люди выживают после укуса?

— Как оказалось, бывает.

— Почему он ничего не сказал? — голос мой дрожал от ярости и печали.

— Возможно, он не хотел тебя обременять, Варя. Пытался защитить, как умел, — ответил Матвей, снова тронув меня за руку, как бы призывая к терпению и пониманию.

— А ручка? Зачем он проткнул глаз?

— Использование предметов, таких как шариковая ручка, для самоповреждения может указывать на серьезные психологические проблемы. Возможно, Илья мог находиться в состоянии сильного стресса или депрессии, а укус усугубил положение. Это и привело к импульсивным действиям.

Я шла дальше в тишине, обдумывая слова Матвея Андреевича. Пыталась собрать воедино все то, что узнала, но в голове царил хаос. Илья страдал в одиночку, не желая нагружать меня своими проблемами. Когда-то я считала нас близкими, но только теперь осознала, что настоящей близости между нами никогда не было. Наши отношения были построены на недосказанности, и теперь я это поняла слишком отчетливо.

— Варя, смерть — это естественный, неизбежный и неотвратимый процесс, — с философским спокойствием произнес Матвей Андреевич. — Рано или поздно мы все встречаем конец пути.

— Так почему же невозможно привыкнуть к этому? — спросила я. — Почему так больно терять людей?

Матвей Андреевич не сразу ответил. Его взгляд сфокусировался на горизонте, словно он искал там ответ на этот извечный вопрос. Ветер усилился, и дождевые капли, холодные и острые, казалось, проникали прямо в душу.

Матвей Андреевич вздохнул, и его голос прозвучал мягче, почти шепотом:

— Потому что каждый человек уникален, Варя. Мы создаем связи, которые переплетаются с нашей душой, и когда кто-то уходит, остается пустота, которую невозможно ничем заполнить. Эта боль — и есть показатель того, насколько сильной была связь.

— И что же мне делать с этой болью? — спросила я.

Матвей Андреевич наклонился ближе, словно хотел поделиться секретом, который хранился в его душе много лет.

— Принять. Позволить себе чувствовать. Эта боль — не враг. Она — знак того, что ты способна любить. И, может быть, когда-нибудь, пережив эту утрату, ты сможешь открыть свое сердце снова. Время, как ни странно, — наш союзник, хотя оно и не убирает следов.

Он вздохнул, как человек, который давно уже смирился с неизбежностью и принял боль как часть своего существования. Мы продолжили путь в молчании,