вынужден был обратиться по радио к мятежникам с призывом сложить оружие. Провал мятежа в Барселоне был жизненно важен для правительства, поскольку это означало, что Каталония остается лояльной[565].

В Стране Басков с ее резким делением на католическое крестьянство и рабочих-социалистов поддержка национальных чаяний со стороны республики склонила чашу весов на ее сторону. Как и предвидел Франко, роль гражданской гвардии и частей особого назначения сыграли решающую роль. Там, где полицейские формирования остались верными правительству, как это было в большинстве крупных городов, заговорщики потерпели поражение. В Сарагосе, оплоте НКТ, где этого не произошло, совместные действия полиции и военных позволили мятежникам овладеть городом до того, как анархо-синдикалистские массы пришли в движение. В Овьедо командующий гарнизоном полковник Антонио Аранда взял контроль над городом хитростью. Он заверил и Мадрид, и местные астурийские левые силы в своей лояльности республике. Узнав об этом, несколько тысяч горняков тогда отправились на защиту Мадрида. В Понферраде они попали в засаду, устроенную гражданской гвардией, и многие были убиты. Аранда, переговорив с Молой по телефону, заявил о поддержке мятежников. На следующий день Овьедо оказался окружен разъяренными горняками[566]. Захват мятежниками Овьедо, Сарагосы и столиц провинций Андалусии был враждебно принят народом, и стало ясно, что мятежникам не удастся овладеть Испанией без полномасштабной войны.

Три дня спустя после начала мятежа в руках заговорщиков находилась примерно треть Испании, включая Галисию, Леон, Старую Кастилию, Арагон и часть Эстремадуры, а также изолированные анклавы в Овьедо, Севилье и Кордове. Крайне важное значение имела Галисия – из-за ее портов, хорошего снабжения продуктами и в качестве плацдарма для наступления на Астурию. В руках мятежников оказались районы с развитым аграрным сектором, но основные промышленные центры Испании остались под контролем республиканцев. У них было легитимное правительство и большая армия, хотя ее лояльность была под сомнением и вряд ли ее можно было использовать в полном масштабе. Правительство же отличалось нерешительностью. Вскоре мятежники получили обнадеживающий сигнал – Касарес Кирога вышел в отставку и был сформирован кабинет, склонный к компромиссу с мятежниками; президент Асанья провел консультации с умеренным республиканцем Диего Мартинесом Баррио, с социалистами Ларго Кабальеро и Прьето и со своим другом, консервативным республиканцем Фелипе Санчесом Романом. В качестве основы для компромисса Санчес Роман предлагал пакет мер, включавший запрет на забастовки и роспуск левой милиции. В итоге родилось центристское правительство Мартинеса Баррио. Убежденные, что правительство капитулирует в ответ на требования военных, мятежники серьезно не рассматривали его предложения[567].

На самом деле не только предводитель мятежников генерал Мола, но и левые республиканские силы не были готовы к сделке. Когда в 2 часа ночи 19 июля Мартинес Баррио позвонил Моле, тот ответил хотя и вежливым, но твердым отказом. Предложение занять пост в правительстве Мола отверг, сказав, что уже слишком поздно и любая договоренность означала бы предательство в отношении их приверженцев[568]. На другой день Мартинес Баррио был заменен Хосе Хиралом, сторонником Асаньи. После того как военный министр, генерал Хосе Миаха, безуспешно попытался уговорить Молу сложить оружие, Хирал в создавшейся ситуации принял кардинальное решение раздать оружие рабочим. После этого основная тяжесть по защите республики легла на плечи левой милиции. Революция, которую Франко, как он считал, пытался предотвратить, оказалась спровоцированной его военным мятежом. Взяв в руки оружие, левые подхватили власть, брошенную буржуазным политическим истеблишментом, который на глазах рассыпался. Левые республиканцы из среднего класса, умеренные социалисты и даже коммунисты пытались сдержать натиск масс в рамках буржуазной республики. До мая 1937 года им это было еще по силам.

Но в государстве, подвергаемом атакам со стороны части своей армии и больше не способном доверять даже тем, кто заявлял о своей лояльности, с разделенными полицейской и юридической системами, власть на местах постепенно переходила к появлявшимся на свет временным революционным органам. В таких условиях центральные власти в первые месяцы гражданской войны не могли предотвращать беззаконие со стороны экстремистских элементов в отношении лиц с консервативными политическими убеждениями. Задним числом мятежники попытались использовать эти факты для оправдания своего выступления. То, что коммунисты в конце концов сыграли ведущую роль в восстановлении порядка и подавлении революции, не было принято во внимание Франко и его сподвижниками, которые видели свою цель именно в спасении Испании от коммунистической угрозы. Это было основной политической целью, в обобщенном виде выдвигавшейся заговорщиками. Собственная декларация Франко, составленная на Канарских островах перед отбытием в Африку, заканчивалась словами: «Братство, Свобода и Равенство». Да и многие заявления офицеров заканчивались лозунгом «Да здравствует республика!». Самое большое отступление от демократии они видели в военной диктатуре, принявшей форму директории[569].

Различными были и военные прогнозы. Например, генерал Обргас считал, что мятежники достигнут своей цели в течение нескольких часов, максимум – дней[570]. Мола, понимая стратегическую важность овладения Мадридом и допуская возможность неудачи там мятежников, выдвигал идею двойного наступления на столицу: из Наварры и с юга, и рассчитывал завершить его недели за две-три. Оборот, который дело приняло с самых первых дней, посеял сомнения в умах самых смелых оптимистов. Среди заговорщиков практически только Франко, убежденный в решающем значении для успеха позиции гражданской гвардии, был настроен реалистически. Но даже он не предполагал, что война продлится дольше чем до середины сентября. Тем не менее он спокойно отнесся к разочарованиям первых дней, стараясь изыскать новые возможности продолжения войны и убеждая свое окружение питать «слепую веру» в победу. Не подлежит сомнению, что его «слепая вера» была искренней. Она являлась отражением и его темперамента, и его давней, еще по временам Африки, убежденности в том, что более высокий моральный дух – основа победы в любой битве. С первых дней службы в Легионе он верил и в то, что моральный дух должен подкрепляться железной дисциплиной. Категоричный оптимизм его первых выступлений по радио Тетуана сопровождался жесткими угрозами в адрес тех, кто посмеет выступить против мятежников. Двадцать первого июля он пообещал, что организаторы «проявлений вандализма» (hechos vandaґlicos) из Народного фронта будут «примерно наказаны». Двадцать второго июля он сказал, что «тем, кто сопротивляется нам, надеясь сдаться в последнюю минуту, пощады не будет»[571].

Не имея полных сведений о ходе мятежа по всей стране, Франко расположил свой штаб в помещении верховного комиссариата в Тетуане. Один из первых инцидентов наглядно продемонстрировал его методы насаждения железной дисциплины, с помощью которой он рассчитывал укрепить волю к победе. По прибытии в Тетуан ему сообщили, что его двоюродный брат майор Рикардо де ла