поднялось, ночной мороз отпустил, со всех сторон раздавалось весёлое щебетание сидевших на деревьях птиц.

День прошёл в хлопотах. Чтобы не дать тревоге за мужа завладеть собой, Мирослава с головой ушла в работу. Ещё утром она замочила в молочной сыворотке новую порцию миндальной скорлупы — готовила основу для крема. К обеду процедила, смешала с растопленным воском и мёдом, разлила по чистым горшочкам. Руки споро делали привычное дело, пока мысли крутились вокруг Зимы.

Голоден ли он? Не случилось ли чего по дороге? Скоро ли вернётся?

Ближе к вечеру, когда последний горшочек был запечатан и убран на полку, а Крох, сидя на лавке, увлечённо выводил писалом буквицы на вощёной дощечке, со двора донёсся шум. Сперва неясный гул голосов, затем отчётливый стук в дверь. Не вежливый, соседский, а требовательный, властный. Так обычно стучат те, кто не привык спрашивать разрешения.

Мирослава вздрогнула. Сердце, только что бившееся ровно, сделало кульбит и помчалось с бешеной скоростью. Пальцы, сжимавшие ухват, побелели.

— Крошек, сиди тихо, — велела она сыну и на негнущихся ногах пошла открывать.

Собственные шаги отдавались гулким стуком в висках.

Только бы по делу пришли: соседка за солью, Крива за советом, Лада за товаром. Кто угодно.

Но стоило распахнуть дверь, как земля ушла из-под ног. На крыльце стояли люди. Впереди — те двое от посадника, которых она видела накануне: рыжебородый и его товарищ со шрамом на лице. Чуть позади, втянув голову в плечи и пряча глаза, переминался Богдя. А рядом с ним...

Глава 81. Беглая холопка

Грудную клетку будто сдавило ледяным обручем. Мирослава вцепилась побелевшими пальцами в дверной косяк. Рядом с Богдей стоял её брат. Тот самый рыжий парень с оспинами на лице, продавший её, словно кусок мяса, сыну посадника.

Они не виделись с того самого страшного дня, когда она очнулась после авиакатастрофы. Встретив его бегающий, трусливый взгляд, девушка почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Он точно здесь не просто так…

И словно отвечая на её настороженно-вопросительный взгляд, парень поднял руку и ткнул в неё пальцем. Затем выкрикнул громко, чтобы слышали все соседи, уже начавшие собираться у калитки:

— Это она, люди добрые! Сестрица моя! Я её везде признаю! Сбежала от господаря своего! Беглая холопка!

Толпа загудела. Кто-то охнул, кто-то приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть. Мирослава, будто оглушённая, стояла на пороге и не могла вымолвить ни слова. В ушах звенело. Перед глазами плыло. Ей казалось, что всё это происходит не с ней, а с какой-то другой женщиной.

— Мама? — пробился сквозь шум тоненький, испуганный голосок Кроха. Малыш, соскочив с лавки, подбежал к ней и вцепился в подол. — Мама, кто эти дядьки? Почто они кричат?

Девушка тут же задвинула сына за спину, заслонив собой. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли в голове заметались.

Зимы нет. Когда вернётся — неизвестно. Что делать? Кричать? Звать на помощь? Но кто вступится? Кто рискнёт пойти против людей посадника?

Ответ напрашивался однозначный: никто.

— Вот, значит, как, — шагнул вперёд рыжебородый. — Стало быть, нашли.

Будто имея на то все права, он грубо схватил Мирославу за локоть и потянул на себя, пытаясь выволочь на улицу.

— Идём с нами, беглая. Господарь твой заждался.

Жёсткие, словно клещи, пальцы впились в нежную кожу, оставляя красные следы. Мирослава попыталась вырваться, но бесполезно.

— А ну убрал руки! — голос девушки прозвучал ровно и холодно, но внутри у неё всё дрожало от страха. — У нас что здесь, никакого закона нет? Посадник выше князя и может в любого ткнуть пальцем и назвать своим холопом, а потом делать с ним всё, что захочет? Я свободная замужняя женщина и никуда с вами не пойду.

Толпа, только что гудевшая, как растревоженный улей, разом притихла. Люди принялись хмуро переглядываться.

А ну как и правда… Сегодня люди посадника пришли за этой девкой, а завтра за кем явятся? За чьей дочерью, матерью, женой? Кто им слово поперёк молвит, коли за спиной сила?

Каждый на мгновение примерил эту беду на себя — и поёжился. Даже мужик, что только что громче всех возмущался, вдруг осёкся и уставился в землю.

Рыжебородый, заметив перемену в толпе, нахмурился. Пришлось выступить второму, со шрамом.

— Вольная, говоришь? — хохотнул он и сплюнул под ноги. — А чем докажешь? У нас и рядная запись имеется, и свидетели. Вот даже братец твой подтвердит.

Рыжий парень закивал часто-часто, будто болванчик.

— Именно так. Добровольно всё подписывала, я свидетель. Господарь за неё серебром платил!

Мирослава до того разозлилась на мерзавца, что не удерживай её рыжебородый, вцепилась бы в его лицо ногтями. Но пришлось довольствоваться метким плевком.

— Жадный трус, имей смелость признаться перед всеми, что ты продал торговцам людьми собственную сестру…

Не давая девушке договорить, рыжебородый дёрнул сильнее. Мирослава покачнулась, но устояла, вцепившись свободной рукой в дверной косяк. Крох, испуганно вскрикнув, обхватил мать обеими ручками. Затем, уткнувшись лицом в её подол, громко заплакал.

— Не забирайте мою маму!

Его плач резанул по сердцу острее ножа. Чувствуя, как слёзы жгут глаза, девушка оглядела всех собравшихся.

— Соседи! Родимые! — выкрикнула она звенящим от отчаяния голосом. — Что же вы стоите? Среди бела дня человека воруют! Есть ли у нас, простых вольных людей, хоть какие-то права, или всё в наших жизнях решают те, у кого серебром мошна набита?

Толпа зашевелилась. Кто-то отвёл глаза, кто-то попятился, но были и те, кто, наоборот, подался вперёд. Вынырнувшая из-за спин мужиков бабка Зарьяна решительно распахнула калитку. А за ней следом вошел и Крива — плечистый, насупленный, с плотницким топором в руке.

— А ну постойте, — раздался скрипучий голос старушки. — Мирославу я знаю. Живёт она с мужем, сына его растит, с соседями дружбу ведёт. Какая же она беглая холопка? Беглые холопки почитай всю жизнь прячутся от постороннего глаза, а эта лечебными мазями торгует да невест к венцу рядит.

Женщины закивали, мужики зачесали затылки. Рыжебородый, ещё крепче сжав локоть Мирославы, зло огляделся, но на этот раз поддержки не находил.

— К посаднику свезём её. Там уж разберутся, — бросил тот, что со шрамом, и кивнул приятелю.

Рыжебородый собрался было дёрнуть Мирославу за порог, но вдруг замер. Ветер донёс до ушей всех присутствующих дробный перестук копыт.

Толпа невольно обернулась. По разъезженной колее, вздымая снежную крошку, летела Янтарка. Да так быстро, что из ноздрей вырывался пар. Верхом на ней сидел Зима. Минуя расступающихся людей, он влетел в свой двор и ловко спрыгнул наземь. Лицо бледное, челюсть сжата, волчьи глаза