они кое-как удержали раненого мужчину. Вскоре на помощь подоспели и другие соседи. Зиму подхватили на руки и понесли в избу.

— Осторожно! Кладите на лавку, — командовала бабка Зарьяна, уже успевшая отправить одного из внучков домой за снадобьями. — Мирослава, неси чистую холстину. Крива, держи его, пока я осмотрю.

Избу наполнили запахи крови, сушёных трав и воска. Бабка Зарьяна, ловко орудуя ножом, разрезала пропитанную кровью рубаху и принялась осматривать рану. Выражение её лица было сосредоточенным и мрачным.

— Глубоко вошло, — пробормотала она еле слышно. — Крови много потерял, но ежели хворь не пристанет какая... Бог даст, выживет.

Бледная как призрак, Мирослава держала мужа за руку, пока бабка Зарьяна обрабатывала его рану. Пальцы Зимы были холодными, как лед. Крох забрался на лавку с другой стороны и, уткнувшись носом в отцовскую макушку, тихо плакал.

— Тятя, живи, пожалуйста, — шептал он. — Не оставляй нас с мамкой.

Зима не ответил — не было сил. Но пальцы его в ладони Мирославы чуть дрогнули и этого было достаточно.

Небо будто затянуло тёмным рядном — ни единой звёздочки не проглядывало. Ветер, словно боясь нарушить воцарившийся покой, давно стих. Горевшая на столе лучина бросала дрожащие тени на бревенчатые стены. Мирослава, сидя на чурбачке у лавки, на которой беспокойно спал её муж, устало клевала носом.

Кроха забрала к себе бабка Зарьяна, сказав, что нечего малому дитю на больного глядеть — напужается ещё. Рана, которую обработали и перевязали, больше не кровоточила, но жар не спадал. Мужчина то проваливался в забытье, то метался, сбивая повязку, и тогда Мирослава вскакивала, поправляла холстину и смачивала его пересохшие губы настоянной на ромашке водой.

Ближе к полуночи Зима заговорил. Сначала неразборчиво, одними губами. Потом — громче, отрывисто.

— Не подходи... — хрипел он, мотая головой. — Не подходи ко мне... Я чудовище... Я ж тебя... чуть не убил...

Мирослава вздрогнула, подалась вперёд и сжала его горячую ладонь обеими руками.

— Зима, я здесь. Я рядом. Всё хорошо.

Мужчина её не слышал. Глаза его были закрыты, лицо искажено мукой — не телесной, а той, что терзала изнутри.

— Я же видел... видел глаза... когда пальцы разжал... — бормотал он. — Мира... прости... Я тебя погублю... Я всех гублю... Всех, кто рядом...

Девушка сама не заметила, как по её щекам потекли слёзы. Прижавшись лбом к его плечу, она зашептала — горячо, сбивчиво, не заботясь, слышит он её или нет:

— Ты не чудовище, Зима. Ты — наш с Крохом защитник. Самый лучший человек, какого я встречала за обе свои жизни. Я… я люблю тебя. Слышишь? Люблю. И никому не отдам.

Мирослава повторяла это снова и снова, пока голос не охрип. И только остановившись, глубоко внутри, под толщей страха и усталости, вдруг осознала то, о чём раньше лишь догадывалась. Это не просто привязанность, не благодарность за спасение. А та самая любовь, о которой пишут в книгах и слагают песни. Любовь, ради которой не страшно и жизнь отдать. Которая сильнее всего на свете…

Вымотавшись за день, девушка положила голову на край лавки и не заметила, как задремала. Разбудил её почти под утро грубый стук в дверь.

Глава 84. Мы свободны

Мирослава резко вскочила на ноги. Сердце заколотилось как бешеное, дыхание сделалось рваным. Неужели люди посадника вернулись? Сейчас как вломятся и...

За что хвататься? Куда бежать? Девушка испуганно заметалась взглядом по избе. Зима без сознания. Она одна-одинёшенька. Кричать? Но пока соседи проснутся, пока добегут — будет уже поздно.

Стук повторился. На этот раз громче, настойчивее. Девушка бросилась к печи, схватила с приступка охотничий нож мужа и медленно приблизилась к двери. Руки дрожали, но взгляд был твёрд. Если сегодня ей суждено умереть — она встретит смерть достойно.

После небольшой паузы она громко, чтобы услышали снаружи, закричала:

— Кто там? Если от посадника — уходите! Живой я вам не дамся! Так и передайте своему хозяину!

За дверью послышался шум. Затем раздался приглушённый мужской голос. Мирославе он почему-то показался немного растерянным.

— Погоди, девица! Не твори дурного! Я не от посадника. Побратимы мы с Зимой. Людевитом меня кличут. Отвори, прошу.

Мирослава замерла от удивления.

Побратим? Тот самый, из городской стражи, с которым муж собирался встретиться?

Поколебавшись ещё мгновение, девушка опустила нож и отодвинула засов. На пороге стоял молодой мужчина в добротном кафтане и с шапкой, сдвинутой набекрень. Его лицо показалось Мирославе знакомым, будто они уже где-то виделись...

И тут она вспомнила: это же тот самый всадник на вороном коне, с которым Зима разговаривал у околицы, когда она возвращалась от Берёзки. Старый друг из княжеской дружины.

Взгляд скользнул ему за спину. Мужчина был один. Кивнув, девушка посторонилась, пропуская гостя.

Людевит скользнул по ней быстрым взглядом. Молодая, красивая, но шибко уж бледная, с красными от слёз глазами и ножом в опущенной руке. Тяжело вздохнув, он шагнул в избу и стащил шапку.

— Прости, что напугал, — негромко сказал он, оглядывая убогую, но чистую горницу. — Ты, стало быть, Мирослава? Зима сказывал. Не хотел среди ночи тревожить, да дело не ждёт. Где он сам?

— Тут, — раздалось в ответ едва слышно.

Глаза Людевита быстро привыкли к полумраку. Взгляд метнулся к лавке у печи — и упёрся в неподвижное тело. Широкие плечи, перетянутая холстиной грудь, тёмное пятно, проступившее сквозь повязку. Лицо мужчины мгновенно потемнело.

— Так и знал, что без крови не обойдётся, — пробормотал он, сжимая шапку в кулаке. — Эх, Зимка, Зимка...

— Он ранен, — тихо сказала Мирослава. Она положила нож на стол и, подойдя к печи, взяла кувшин с холодным взваром. — Люди посадника приходили. Зима меня защищал.

— Знаю, — кивнул Людевит, опускаясь на лавку. — Потому и здесь. Слушай, девица. Времени мало, так что скажу прямо: бояться вам больше некого. Кривду мы схватили.

Наливая гостю взвар, Мирослава застыла. Кувшин дрогнул в её руке, и несколько капель упали на столешницу, растекшись тёмными дорожками по светлому дереву.

— Как... схвачен? — выдохнула она, не веря собственным ушам.

— А вот так, — усмехнулся Людевит. — Князь давно велел за посадником приглядывать. Слухи о нём недобрые ходили. Да мы, дурни, всё отца стерегли, а сынка его, Кривду, упустили. Зима на рассвете пожаловал, рассказал о вашей беде. Как уехал, я сразу к своим. Подняли стражу, нагрянули на Кривдин двор и такое увидали...

Он замолчал, переводя дыхание. Ладони сжались в кулаки.

— За хоромами — убиенные. Пять душ, в землю зарыты, аки псы. Всё девки молодые, что прежде в руки ему попадали. А в погребе