Четвёртый — подполковник у штаба. Рука, навылет, выстрел сбоку. Восточнее, дистанция небольшая — метров двести, может меньше.

Четыре выстрела, четыре разных направления.

Снайпер менял позиции — как тот, которого я снял осенью. Логика та же: три-четыре точки, не работать с одной больше двух выстрелов, уходить до поиска.

Я рисовал на клочке бумаги — не карту, схему углов. Каждый выстрел — линия, линия уходит в сторону предполагаемой позиции. Пересечений нет — позиции не пересекаются. Значит, не один куст, несколько.

Я смотрел на схему.

Четыре позиции. Какая следующая?

Логика снайпера: он выбирает позиции не случайно. Он знает наш лагерь. Он смотрел на него заранее — изучал, выбирал сектора. Значит, у него есть система. Какая система?

Я думал.

Первый выстрел — вечер, офицер высокого звания. Второй — утро, офицер. Третий — вечер, рядовой — может, случайная цель, может, прикрытие: покажи, что стреляешь по всем, чтобы не вычислили по целям. Четвёртый — визитёр, неожиданная цель — значит, наблюдал в момент приезда.

Он продолжает наблюдение.

Это значит: у него есть дневная позиция — откуда смотрит в бинокль. Она отдельная от ночных.

Я провёл ещё три часа, глядя на лагерь с разных точек. Где можно лежать незамеченным весь день и видеть наши передвижения? Северный холм — возможно, но открытый. Разбитая мельница на западе — хорошо, стены, дыры в кладке, можно лежать. Лесная опушка на севере — можно, но только в первой половине дня, потом солнце бьёт в глаза.

Мельница. Я поставил там маленькую метку на схеме.

Второй день — ждал.

С рассвета лежал в кустах метрах в двухстах от мельницы. Мороз минус восемнадцать. Это не самые жестокие морозы, которые мне предстояли — я знал это. Но достаточно жестокие для неподвижного лежания.

Я не двигался.

Мысли — спокойные, рабочие. Не про холод — про задачу. Это старое правило: когда тело занято чем-то неприятным, голова должна быть занята чем-то полезным. Тогда тело становится фоном.

В половине одиннадцатого увидел движение.

В одном из проломов в стене мельницы — тень. Неровная, маленькая, едва различимая. Потом — дальше вдоль стены — ещё раз. Человек двигался внутри, от одного пролома к другому.

Наблюдает.

Я лежал и смотрел. Он работал профессионально — не высовывался полностью, использовал тень, менял точки. Я видел его совсем немного: кусок рукава, однажды — край каски.

Он наблюдал за лагерем.

Позиции для стрельбы — где-то ещё. Но дневная наблюдательная точка — здесь.

Я запомнил и ушёл.

Третью ночь я работал.

Вышел в полночь. Mauser за спиной, нож на поясе — правая рука уже давала восемьдесят пять процентов, для ножа достаточно. Пистолет на левом бедре — на крайний случай.

Мельница молчала. Я подходил с востока — там стена целая, без проломов, он не смотрит туда.

Пятнадцать минут на последние сто метров.

Нашёл пролом в восточной стене — маленький, для человека пролезть можно боком. Внутри темно, запах старого зерна и мороза.

Я стоял и слушал.

Дыхание — ровное, слабое. Он спал.

Снайпер лежал в дальнем углу, у западной стены. Накрылся плащ-палаткой, под голову — рюкзак. Рядом — винтовка, он положил её вдоль тела, под плащ-палатку. Умный: оружие не мёрзнет, не отсыреет.

Я подошёл медленно. Семь шагов, каждый — десять секунд.

Он почувствовал на шестом шаге — профессионал, спинной мозг сработал раньше, чем успел проснуться. Начал поворачиваться.

Я не дал ему закончить поворот.

Четыре секунды.

Потом тишина — только мороз и ветер в проломах стены.

Я осмотрел позицию. Винтовка — Mauser 98k с оптикой, такая же, как у того, осеннего. Запасные магазины. Немецкий паёк. Маленький блокнот — я взял его, посмотрел при свете небольшого фонарика: записи, цифры, схема нашего лагеря от руки. Хорошая схема. Точная.

Документы: рядовой первого класса, двадцать четыре года, из Берлина.

Из Берлина.

Я убрал документы, взял винтовку и вышел.

Рудаков ждал утром.

— Нашёл, — сказал я.

— Живой?

— Нет.

Он смотрел на Mauser 98k у меня в руках.

— Это его?

— Его.

— Это второй у тебя.

— Второй, — согласился я. Первый я снял у снайпера осенью, под Ярцево.

Рудаков взял винтовку, осмотрел. Потом вернул.

— Твоя.

— Мне хватит одной, — сказал я. — Оптика хорошая — пусть в арсенал, кому-нибудь пригодится.

— Оставь себе, — сказал Рудаков. — Тебе нужнее.

Я взял. Две снайперские винтовки с немецкой оптикой — это было уже маленькое личное снаряжение, которое появилось само собой за полгода войны.

— Рудаков, — сказал я.

— Да.

— Там в мельнице была схема нашего лагеря. Точная. Он знал расположение блиндажей.

— Откуда знал?

— Или долго наблюдал, или кто-то рассказал, — сказал я. — Второе маловероятно. Скорее всего — наблюдал несколько дней до начала работы.

— Ты это проверял?

— Нет следов больше одного человека, — сказал я. — Действовал один.

— Хорошо, — сказал Рудаков. Помолчал. — Орден Красной Звезды. Я уже написал представление — ещё после той деревни под Химками. Теперь — второй повод.

— Один орден на два повода, — сказал я.

— Один орден, — согласился Рудаков. — Но повод хороший.

Медаль пришла через пять дней.

«За отвагу» — задним числом, за Смоленск. Я не знал, что представление было ещё летом: Рудаков говорил, что Капустин написал, но я не думал, что дойдёт так быстро через всю канцелярскую цепочку. Дошло.

Воронов собрал роту перед строем. Восемьдесят три человека в шеренгах — мороз, пар изо ртов, серое утро.

Читал приказ коротко, без театра.

— За проявленные храбрость и умелые действия в боях за Смоленск в июле-августе сорок первого года — медаль «За отвагу».

Шагнул ко мне. Прикрепил сам — пальцы в перчатках, но ловко, привычно.

— Носи, — сказал он тихо.

Строй молчал секунду. Потом кто-то хлопнул — один раз. Потом ещё. Негромко, по-военному — не аплодисменты, просто хлопки. Несколько человек.

После построения Воронов придержал меня.

— Ларин.

— Да.

— Вы не из простых, — сказал он. — Я уже говорил.

— Говорили.

— Говорю снова — потому что думаю про это. — Он смотрел на меня прямо, без обиняков. — Не нужно объяснять. Просто воюйте так же.

Это было именно то, что сказал Капустин — его словами. Не цитируя — сам пришёл к тем же словам.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Он повернулся уходить. — Орден Красной Звезды придёт на следующей неделе. Приказ уже подписан.

Огурцов нашёл меня после построения.

— Поздравляю, — сказал он.

— Спасибо.

— Медаль хорошая, — сказал он. — «За отвагу».

— Хорошая.

Он посмотрел на меня.

— Ты нормально себя чувствуешь?

— Нормально.

— Точно?

— Холодно было в мельнице, — признался я. — Но нормально.

— Холодно было, —