сказал Огурцов. — Ещё бы. Восемнадцать мороза, ты там двое суток.

— Не двое суток, — поправил я. — Один день и одну ночь.

— Для тебя это нормально, — сказал он. — Для меня — два дня морозить задницу в снегу.

— Не в снегу — в кустах.

— Принципиальная разница.

Я посмотрел на него.

— Семён.

— Да.

— Ты получишь свою медаль. Рудаков обещал написать.

Огурцов молчал секунду.

— Зуев говорил, — сказал он.

— Зуев написал, — сказал я. — Блокноты ушли вместе с документами. Там про тебя.

— Что написал?

— Что надёжный. Что три засады и разведка без упоминания. Что несправедливо.

Огурцов смотрел в сторону.

— Хороший был человек, — сказал он. Уже второй раз говорил эти слова. Или третий. Для него это было высшей оценкой — просто и без украшений.

— Хороший, — согласился я.

Огурцов достал кисет.

— Холодно сегодня, — сказал он.

— Холодно.

— Скоро контрнаступление, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Откуда знаешь?

— Чувствую, — сказал он. — Движение другое стало. Машин больше, люди другие. Когда готовятся — это чувствуется.

Огурцов чувствовал правильно. Контрнаступление начнётся пятого декабря — через два дня.

— Чувствуешь правильно, — сказал я.

— Значит, скоро.

— Скоро.

Он закурил. Стоял и курил молча — думал о чём-то своём.

Особист пришёл на следующий день.

Майор Кратов. Я знал о нём — слышал от других, до сих пор не пересекались лично. Невысокий, сухой, с лицом, которое ничего не выражает намеренно — такие лица вырабатываются у людей, которые привыкли смотреть, а не показывать.

— Ларин Сергей Иванович? — спросил он.

— Да.

— Кратов. Пройдёмте.

Мы прошли в маленькую комнату при штабе — стол, два стула, окно с фанерой вместо стекла. Кратов сел. Я сел напротив.

— Это не арест, — сказал он. — Это разговор.

— Понимаю.

— Тогда — просто разговор, — сказал он. И начал.

Первые полчаса — биография. Воронеж, семья, школа, завод, призыв. Я отвечал ровно, по легенде — она была отработана за полгода до автоматизма. Отец-тракторист, мать-доярка, сестра, семь классов, литейный цех.

Он слушал, иногда писал. Лицо — ничего.

Потом сменил направление.

— Немецкий язык, — сказал он.

— Герман Карлович, — сказал я. — Учитель в деревне.

— Герман Карлович как фамилия?

— Не помню, — сказал я. — Мы звали по имени-отчеству.

— Когда умер?

— Году в тридцать девятом, кажется. Я уже в городе был.

— Кажется или точно?

— Не точно, — сказал я. — Слышал через знакомых.

Кратов писал.

— Вы говорите по-немецки без акцента, — сказал он. — Это подтверждают три независимых источника.

— Герман Карлович хорошо учил.

— Учитель в воронежской деревне, — сказал Кратов. — Который научил ребёнка из простой семьи говорить без акцента. — Пауза. — Это необычно.

— Он был хороший учитель, — сказал я.

— Кем он был до революции?

— Не знаю, — сказал я. — Говорили — образованный человек.

— Иностранец?

— Может быть. Я не спрашивал.

Кратов смотрел на меня. Ничего не выражающее лицо — это было хуже, чем если бы выражало что-нибудь. Невозможно откалибровать, насколько он верит.

— Тактические знания, — сказал он.

— Читал, — сказал я.

— Что читал?

— Военную литературу. Клаузевица в библиотеке, наставления по боевой подготовке.

— В воронежской библиотеке.

— Да.

— Клаузевица, — повторил он. — В воронежской городской библиотеке.

— Там хорошая библиотека, — сказал я.

— Несомненно, — сказал Кратов. Без иронии — просто констатация. — Минные поля по нестандартной схеме. Откуда схема?

— Придумал, — сказал я. — На основе прочитанного.

— На основе Клаузевица.

— На основе логики.

— Логика, — повторил он. Записал. — Снятие снайпера. Одного человека в ночном лесу. Это тоже Клаузевиц?

— Это дед, — сказал я. — Охотник.

— Дед охотник, — сказал Кратов. — Герман Карлович учитель. Клаузевиц в библиотеке. — Он посмотрел на меня. — Вы понимаете, что это звучит.

— Понимаю.

— И?

— И это правда, — сказал я.

Долгая пауза. Кратов смотрел на меня — изучающе, методично. Я держал взгляд — спокойно, без напряжения, как смотрят люди, которым нечего скрывать. Ну, почти нечего.

— Три рапорта о вас, — сказал Кратов наконец. — От разных командиров. Два письма из штаба армии. Записки разведотдела фронта. — Пауза. — Это много для младшего сержанта с семью классами.

— Это много для любого, — согласился я.

— Вы не боитесь, что мы будем разбираться?

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что разбираться — ваше право и ваша работа, — сказал я. — А я говорю правду. Разбирайтесь.

Кратов смотрел на меня ещё несколько секунд.

— Хорошо, — сказал он. — Пока достаточно.

— Пока — это значит, вернётесь?

— Вернусь, — сказал он. — Когда будет нужно.

— Хорошо.

— Вы можете идти.

Я встал.

— Ларин.

— Да.

— Вы воюете хорошо, — сказал он. — Это я тоже записал.

Странная вещь для особиста — сказать такое. Может, специально: посмотреть на реакцию. Может, просто — констатация.

— Стараюсь, — сказал я.

— Старайтесь, — сказал он.

Я вышел.

На улице стоял Огурцов.

Он не ждал меня — просто оказался там. Смотрел в сторону.

— Три часа, — сказал он, когда я вышел.

— Три, — согласился я.

— Он тебя не взял.

— Нет.

— Но придёт снова.

— Придёт.

Огурцов думал.

— Ларин.

— Да.

— Ты держишься одной легенды уже полгода.

— Держусь.

— Устаёшь?

Я думал секунду.

— Нет, — сказал я. — Легенда стала привычкой. Привычка не утомляет.

— Это как?

— Это как говорить на языке, который учил долго, — сказал я. — Сначала думаешь, переводишь. Потом — просто говоришь.

Огурцов думал.

— Умно, — сказал он.

— Просто, — поправил я.

Он кивнул.

— Завтра начнётся, — сказал он.

— Начнётся, — согласился я.

— Контрнаступление.

— Да.

— Откуда точно знаешь?

— Дед, — сказал я.

Огурцов посмотрел на меня. Потом — впервые за всё время — улыбнулся. Широко, по-настоящему, как улыбаются только когда не следят за лицом.

— Дед, — повторил он. — Конечно.

И пошёл к себе.

Я стоял на морозе и думал: завтра — пятое декабря. Начнётся то, что изменит ход войны не стратегически — психологически. Немцы под Москвой — это был их предел. Завтра они начнут отходить.

Этого я ждал с июня.

Орден Красной Звезды в кармане — незаполненное удостоверение, Рудаков отдал заранее. Медаль на груди. Полгода войны.

Кратов вернётся. Это неизбежно. Особисты всегда возвращаются, когда не находят ответа. Но пока — отпустил. Пока — можно работать.

Я пошёл к своим.

Глава 27

Пятого декабря в четыре утра началась артподготовка.

Я не спал — не потому что знал точно это время, а потому что в последние дни спал мало вообще. Лежал, думал, слушал мороз за стеной блиндажа. Потом артиллерия ударила — сначала далеко, потом ближе, потом везде сразу — и я понял: вот оно.

Встал, оделся, вышел.

На улице было темно и холодно — минус двадцать два, я определил по тому, как прихватывало лицо немедленно. Небо на западе светилось — не рассветом, артиллерией. Вспышки уходили за горизонт, сливались в неровную полосу.

Огурцов стоял у стены.

— Слышишь? — сказал