Комната — большая, крестьянская. У окна — пулемётная позиция: MG-42 на сошках, ящик с лентами. Два немца: один у пулемёта, второй сидел на лавке, ел что-то.

Тот, что у пулемёта, обернулся на звук двери.

Я не дал ему времени.

Потом — тишина внутри дома. Быстрая, чистая работа. Горобец закрыл дверь.

Третьего не было. Разведка говорила «двое-трое» — оказалось двое.

Я подошёл к пулемёту. MG-42 — хорошая машина, лучше MG-34, который мы таскали с пущи. Скорострельнее, легче в обслуживании. Я развернул его на окно — теперь смотрел не на наше поле, а вдоль деревенской улицы.

— Авдеев, — сказал я. — Умеешь с ним?

— Умею, — сказал молодой боец.

— Ленту проверь. Займи позицию.

Авдеев занял. Я вышел наружу.

Огурцов стоял у угла.

— Чисто?

— Чисто, — сказал я.

— Петров?

Петров вышел с тыла.

— Чисто с той стороны.

Я достал ракетницу — условный сигнал Рудакову: северный фланг свободен, начинайте. Выстрелил вверх.

Зелёная ракета ушла в серое утреннее небо.

Бой за деревню занял около сорока минут.

Наш фланг работал как надо: Авдеев с MG-42 перекрывал улицу, Горобец и Тищенко зачищали соседние дома. Центральная группа пошла после ракеты, сломила немецкую оборону на въезде, покатилась по улице.

Немцев в деревне было около роты. Часть уходила огородами на запад — я видел это с позиции на угловом доме. Мог бы погнаться, не погнался: за ними Рудаков послал другую группу, моя задача была здесь.

Всё шло правильно.

Потом — не правильно.

Я стоял у сарая, смотрел на дорогу за деревней. Думал: немцы уходят по дороге на запад, это их единственный маршрут, там их накроет артиллерия. Хорошо.

Взрыв был близко — метрах в двадцати, не больше. Миномётная мина, немцы вели огонь с отходом, прикрывали. Я успел повернуться в сторону взрыва — и этого оказалось достаточно, чтобы осколок вошёл не в грудь, а в правое плечо.

Удар был неожиданным. Не как выстрел — как если бы кто-то сильно ударил кулаком, только изнутри. Я сделал шаг назад, наткнулся на сарай, сполз по стене.

Плечо горело.

Я посмотрел — гимнастёрка мокрая, тёмная. Рука опускалась сама, не слушалась.

— Ларин! — Огурцов появился откуда-то сбоку, упал рядом на колени. — Ларин, говори.

— Я в порядке, — сказал я.

— Ты не в порядке, — сказал он. — Плечо.

— Знаю, что плечо. Я в порядке.

Огурцов не спорил. Просто взял мою руку, перекинул через свои плечи, встал.

— Петров! — крикнул он.

Петров появился из-за угла — быстро, уже с оружием наготове.

— Прикрывай, — сказал Огурцов. — Мы уходим.

— Ещё не всё, — сказал я.

— Всё, — сказал Огурцов. — Твоё — всё. Дальше без тебя.

Я хотел возразить. Потом понял, что возражать не имею права — правое плечо не работало, правая рука висела, а я правша. Я был бесполезен в бою с одной рукой.

— Авдеев держит фланг? — спросил я.

— Держит.

— Горобец?

— Горобец в порядке.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо, — согласился Огурцов. — Пошли.

Он нёс меня на плечах — тридцать метров до ближайшего укрытия, потом по огороду, потом к санитарной точке на краю деревни. Я шёл сам, насколько мог, он поддерживал.

Петров шёл сзади — прикрывал, смотрел по сторонам. Правильно. Без команды.

Санитар перевязывал быстро и молча.

— Осколок внутри, — сказал он, не глядя на меня. — Небольшой, но глубоко. Надо доставать.

— Сейчас?

— Нет. Здесь нет условий. Везём в санбат.

— Сколько времени?

— Пока не вытащим и пока заживёт — недели три минимум.

— Слишком много, — сказал я.

— Столько нужно, — сказал санитар. Он смотрел на меня с тем профессиональным равнодушием, которое бывает у людей, перевидавших слишком много. — Если не достать — загноится. Тогда дольше.

Я молчал.

Огурцов стоял рядом. Руки в карманах, смотрел куда-то в сторону.

— Три недели — это три недели, — сказал он негромко. — Ничего.

— Для тебя ничего, — сказал я.

— И для тебя тоже, — сказал он. — Просто ты не любишь ничего не делать.

Это было точно.

Санбат располагался в пяти километрах восточнее, в большом каменном доме с красным крестом на крыше.

Меня привезли к полудню.

Оперировал хирург — немолодой, с усталыми руками, которые тем не менее двигались точно. Осколок он достал минут за двадцать, вышил рану, перевязал. Сказал то же, что санитар: три недели, никаких нагрузок.

— Вы левша? — спросил он.

— Правша.

— Тогда две-три недели точно, — сказал он. — Мышца порвана. Нужно время.

Я лежал на кровати и смотрел в потолок.

Впервые за пять с лишним месяцев — белый потолок. Не еловые ветки, не накат блиндажа, не небо. Белый крашеный потолок с трещиной наискосок.

Это было странно.

Первые два дня я пытался встать.

На третий день — встал и дошёл до двери. Дежурная медсестра — молодая, усталая, с тёмными кругами под глазами — развернула меня обратно без слов, просто взяла за здоровое плечо и довела до кровати.

— Лежите, — сказала она.

— Мне нужно—

— Вам нужно лежать, — сказала она.

На четвёртый день я перестал пытаться и начал думать.

Думать было много о чём — слишком много. Мысли шли без порядка, перебивали друг друга. Я не привык к такому: обычно мысли были структурными, рабочими — задача, решение, следующий шаг. Сейчас задачи не было, и мысли расползались как хотели.

Зуев. Последняя фраза в блокноте.

Капустин с сорока двумя людьми где-то на востоке.

Петров у пулемёта — как работал самостоятельно, без команды.

Огурцов, который нёс меня на плечах и не спрашивал разрешения.

Шестьсот тысяч в котле.

Евстигнеев: «Присматриваем».

Коршунов с картой.

Цепочка документов, которая шла наверх по инстанции — Капустин, Серебров, Рудаков, Зуев, Воронов, Громов, теперь Евстигнеев и Коршунов. Восемь человек. Больше.

Это всё крутилось в голове без порядка, и я лежал и смотрел в потолок с трещиной и ничего не мог с этим сделать.

На пятый день появился сосед.

До этого кровать справа пустовала. На пятый день — привезли: немолодой сержант, лет сорока, заросший, с перебинтованной ногой. Его уложили рядом, он долго молчал, потом сказал:

— Из-под Вязьмы?

Я посмотрел на него.

— Нет. Из-под Ярцево.

— Рядом, — сказал он. — Я из самой Вязьмы.

— Вышли?

— Вышел, — сказал он. — Три недели шёл. — Помолчал. — Ногу отморозил на переправе.

Я смотрел на него.

— Как там было? — спросил я.

Он думал секунду. Смотрел в потолок.

— По-разному, — сказал он. — В первые дни — паника. Потом паника кончилась. Понимаешь, что если паникуешь — умрёшь. Тогда начинаешь думать.

— Сколько вас было?

— Когда входили в котёл — наш полк, больше тысячи. — Пауза. — Вышло из нашего полка человек семьдесят. Разными путями, в разное