потом: около шестисот тысяч попавших в плен. Больше, чем армия многих государств.

Шестьсот тысяч.

Я вышел из-под Вязьмы с четырьмястами девятнадцатью. Это была одна четырнадцатая процента от числа, которое не помещалось в голове.

Я сидел у окна и думал о тех, кого не вытащил. Не потому что мог — не мог, масштаб не тот. Но думал. Это было нужно — не для самоедства, а для того, чтобы не привыкнуть смотреть на цифры как на цифры.

Пятьсот тысяч — это пятьсот тысяч Петровых Коль. Пятьсот тысяч Огурцовых. Пятьсот тысяч человек, у которых были матери и коровы и незаконченные разговоры.

Потом почувствуешь. Когда будет можно.

Может, сейчас было можно. Немного.

Записку Капустина принёс связной на восьмой день.

Небольшой листок, сложенный вчетверо, написанный карандашом. Я развернул и прочитал.

«Ларин. Жив. Вышел с остатками батальона — сорок два человека. Расскажу потом, при встрече. Держись. Капустин.»

Восемь слов содержания, три слова подписи. Самое короткое письмо из тех, что я получал от него. И самое важное.

Я сложил листок, убрал в нагрудный карман.

Сел.

Сидел минуты три, ничего не делая. Просто сидел.

Огурцов оказался рядом — он не подходил, просто был в том же углу, что-то чинил. Поднял взгляд, посмотрел на моё лицо.

Ничего не спросил.

Просто кивнул — коротко, один раз — и снова опустил голову к своему делу.

Я думал о Капустине. О том, как он шёл сорок два километра до выхода из кольца с сорока двумя людьми. О том, что он не застрял, не потерялся, не сдался — думал трезво, принимал решения, вёл. Потерял больше половины батальона — из ста двенадцати осталось сорок два. Это было страшно. И то, что сорок два вышли — это тоже было.

Я достал листок снова.

«Держись.»

Капустин написал это мне. Человеку, который вывел четыреста человек через немецкий тыл. Написал «держись» — значит, думал, что мне нужно. Значит, знал что-то о том, каково это — нести то, что я несу.

Может, знал больше, чем я думал.

Петров нашёл меня вечером.

Я сидел у стены, читал трофейную немецкую карту — изучал позиции западнее, думал о том, как будет развиваться ситуация в ноябре. Петров подошёл, сел рядом.

— Капустин жив? — спросил он.

— Жив.

— Хорошо.

— Хорошо, — согласился я.

Петров молчал секунду.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Зуев. Вы думаете о нём?

Я посмотрел на него.

— Думаю.

— Как?

— По-разному, — сказал я.

— Я думаю о том разговоре, — сказал Петров. — Который у вас был вечером перед. Я не слышал — но видел, как вы разговаривали. Долго. И утром — вы шли рядом.

— Он говорил о многом, — сказал я осторожно.

— О чём?

Я думал секунду.

— О людях, — сказал я. — О том, как видел каждого из нас. — Пауза. — Про тебя он говорил, что недооценён. Что одна медаль за пять месяцев войны — несправедливо.

Петров молчал.

— Он так думал?

— Думал, — сказал я. — И собирался написать об этом отдельно.

— Не успел.

— Не успел.

Петров смотрел в стену.

— Он хороший был человек, — сказал он. — Странный немного. Всегда с блокнотом. Всегда спрашивал о чём-нибудь.

— Хороший, — согласился я.

— Я не понимал его сначала, — сказал Петров. — Думал — политрук, значит за нами следит. А он не следил. Он — смотрел. Это разное.

Я посмотрел на него.

— Ты вырос, Петров.

— За пять месяцев — вырастешь, — сказал он без иронии.

Мы сидели молча. В здании было тихо — люди устраивались на ночлег, разговоры становились реже.

— Ларин, — сказал Петров.

— Да.

— Блокноты Зуева — они ушли?

— Ушли утром.

— Это правильно, — сказал он. — Он бы хотел.

— Хотел, — согласился я.

Петров встал.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной, Петров.

На десятый день после Можайска я достал тетрадь и начал считать.

Это была привычка, с которой я не расставался с самого начала. Не для отчёта — для себя. Просто держать в голове то, что было.

Июнь. Июль. Август. Сентябрь. Октябрь. Пять месяцев.

Я писал аккуратно, по колонкам.

Лично убитых противников — я помнил каждый случай. Не потому что хотел помнить, а потому что помнил автоматически, как помнят профессионалы своей работы — детали, которые другие отпускают.

Когда закончил первый столбец, я посмотрел на цифру.

Двести шестнадцать.

Двести шестнадцать человек. За пять месяцев. Лично.

Я сидел с этой цифрой несколько минут. Пытался что-то почувствовать — и не находил. Только усталость, которая была всегда, и ровный рабочий фон, который тоже был всегда.

Двести шестнадцать.

Я написал рядом: «В организованных мной засадах и операциях — ещё примерно четыреста двадцать».

Итого — больше шестисот.

Потом я оторвал листок, сложил его. Встал, подошёл к железной печке в углу — маленькой, военной, трубой в окно. Открыл дверцу. Бросил листок в огонь.

Смотрел, пока не догорело.

Это не было ни раскаянием, ни гордостью. Это была фиксация — простая и необходимая. Посмотреть на то, что есть, не отворачиваясь. Потом убрать и идти дальше.

Огурцов сидел в другом углу. Видел, как я сжигаю. Ничего не спросил.

Через две недели после Можайска ко мне пришёл ещё один человек.

Не Евстигнеев — другой. Капитан из дивизионной разведки, молодой, лет тридцати. Назвался Коршуновым.

— Ларин? — спросил он, найдя меня у позиций.

— Да.

— Коршунов, разведотдел. Пять минут.

Мы отошли в сторону.

— Материалы по вам дошли до нас, — сказал Коршунов. — Не все — часть. Евстигнеев передал.

— Что хотите?

— Ничего сложного, — сказал он. — У нас есть задача по немецким позициям западнее. Хотим, чтобы ты посмотрел схему и сказал — что видишь.

— Только посмотреть?

— Пока — да. Посмотреть и сказать.

Я пожал плечами.

— Хорошо.

Он достал карту — хорошую, подробную, с отметками. Развернул, держал двумя руками.

Я смотрел минуту. Потом начал говорить — про слабые места в немецкой линии, про логику расположения пулемётных гнёзд, про то, где, судя по рельефу, должна стоять артиллерия, хотя на карте её нет.

Коршунов слушал, не перебивая.

Когда я закончил, он сложил карту.

— Ты где-нибудь видел эту систему расположения? — спросил он.

— Видел похожую, — сказал я. — Под Ярцево.

— Только там?

— И раньше. В пуще.

Он кивнул.

— Спасибо.

— Это всё?

— Это всё пока, — сказал он. — Дальше посмотрим.

Снова это слово — «посмотрим». Его говорили все: Евстигнеев, Рудаков, теперь Коршунов. Как будто за мной наблюдало несколько независимых пар глаз, каждая со своей задачей.

Коршунов ушёл. Я вернулся к своим.

Вечером я думал о Зуеве.

Впервые — не как о задаче, не как о потере, которую нужно принять и