начал, — сказал я.

Он смотрел на меня секунду. Потом кивнул — коротко, по-взрослому.

— Ладно, — сказал он. — Тогда завтра — идём?

— Завтра — идём.

— На Можайск?

— На Можайск.

— И там — снова в бой?

— Там — разберёмся, — сказал я.

Он кивнул ещё раз.

— Хорошо, — сказал он. — Я готов.

Ушёл.

Я смотрел ему вслед и думал: вот что делает война с людьми, если она их не ломает. Делает точнее. Убирает лишнее — слова, движения, страхи — и оставляет только то, что нужно.

Петров Коля из теплушки у Бреста и Петров Коля здесь, у Глушково, — это почти разные люди. Один — мальчик с лопоухостью и трёхлинейкой, которую не знал, как держать. Другой — боец, который знает.

Четыре месяца.

Я думал о том, что впереди — ещё много. Зима, Москва, контрнаступление. Потом — сорок второй, самый чёрный год. Харьков, Крым, Сталинград. Долгий, бесконечный, кровавый.

Но Петров Коля дойдёт.

Я решил это — не как предсказание, а как намерение. Постараюсь.

Утром мы выходили из Глушково.

Рудаков шёл рядом со мной — впервые за долгое время.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Я написал ещё один документ. Вчера вечером.

— Я знаю, — сказал я. — Воронов говорил.

— Воронов у тебя тоже глазастый.

— Все глазастые, — сказал я. — Небольшой отряд.

Рудаков усмехнулся.

— Там написано про выход, — сказал он. — Про то, как ты готовил маршруты. Как принял решение в нужный момент. Как работал с Фоминым. — Он помолчал. — И про то, что без тебя мы были бы в кольце.

— Это преувеличение, — сказал я.

— Нет, — сказал Рудаков. — Это точная оценка. Я умею оценивать точно.

— Знаю.

— Документ пойдёт в штаб армии, — сказал он. — Как только выйдем к своим.

— Хорошо.

— Не хорошо, — поправил он. — Правильно. Разница та же, что ты объяснял Фомину.

Я посмотрел на него.

— Вы слышали тот разговор.

— Слышал, — сказал он. — Я всегда слышу. Просто не всегда говорю.

Мы шли молча несколько минут.

Лес вокруг был осенний — листья почти облетели, деревья стояли голые, сквозные. Небо серое, низкое. Под ногами — мёрзлая трава, она хрустела тихо при каждом шаге.

— Ларин, — сказал Рудаков наконец.

— Да.

— После войны — что ты будешь делать?

Я думал.

— Не знаю, — сказал я честно.

— Думаешь об этом?

— Думаю.

— И?

— И не знаю, — повторил я. — Слишком много переменных.

Рудаков кивнул.

— Переменных много у всех, — сказал он. — Но у некоторых — меньше, чем у других. Ты из тех, у кого меньше.

— Почему?

— Потому что ты знаешь, что делаешь, — сказал он. — Люди, которые знают, что делают, — они всегда находят место.

Я смотрел на него.

— Это оптимистично.

— Это реалистично, — поправил он.

Колонна шла в лес, растягивалась по тропе. Четыреста девятнадцать человек — живые, усталые, холодные. Идущие на восток.

Я шёл первым.

Глава 22

Можайск встретил нас дымом и движением.

Не тем дымом, что бывает от пожаров — живым, рабочим: трубы, полевые кухни, выхлоп машин. Город держался. По улицам шли люди в форме — много, в разных направлениях, с озабоченными лицами людей, у которых есть задачи. Это разительно отличалось от того, что мы видели последние пять месяцев: лесов, немецких тылов, отрезанных групп.

Здесь была армия.

Рудаков вёл нас к штабу сто десятой стрелковой дивизии — адрес ему дали на въезде в город, у контрольно-пропускного пункта. Часовые смотрели на нашу колонну с тем особым выражением, которое бывает у людей, видящих кое-что неожиданное: четыреста с лишним человек, грязные, небритые, с разношёрстным оружием и немецкими трофеями на плечах — но в строю, с оружием, без паники.

— Откуда? — спросил старший на КПП.

— Из-под Ярцево, — сказал Рудаков.

— Это под Вязьмой?

— Рядом.

Старший посмотрел на колонну ещё раз.

— Как вышли?

— Лесом, — сказал Рудаков. — Вот он вёл. — И кивнул в мою сторону.

Старший посмотрел на меня — на погоны, на лицо.

— Младший сержант?

— Так точно.

Он ничего не сказал. Просто записал что-то и пропустил.

Штаб дивизии располагался в школе — двухэтажное кирпичное здание, окна заложены мешками с песком. Рудаков ушёл докладывать. Воронов — за ним. Я остался с людьми — они садились прямо на улице, у стены, ели что давали. Впервые за месяц — нормальная еда из полевой кухни. Петров ел молча и сосредоточенно. Харченко ел так же, как делал всё — методично, без лишних движений.

Огурцов сел рядом.

— Дошли, — сказал он.

— Дошли, — согласился я.

— Что дальше?

— Не знаю, — сказал я честно. — Рудаков доложит, получит приказ.

— Нас разберут по разным частям?

— Возможно.

— Это плохо, — сказал он.

— Возможно, — повторил я.

Он посмотрел на меня.

— Ты не хочешь говорить о том, что будет.

— Нет, — сказал я. — Сначала посмотрим, что скажут.

Огурцов кивнул — принял, как принимал всё, что не поддавалось изменению.

Зуев стоял в стороне от всех — у угла здания. Смотрел на улицу, на движение. Я подошёл.

— Зуев.

— Да.

— Вы как?

Он обернулся. Лицо у него было задумчивое — не тревожное, именно задумчивое.

— Думаю, — сказал он.

— О чём?

— О вас, — сказал он просто.

Я посмотрел на него.

— Снова?

— Снова, — подтвердил он. — Я думал всю дорогу от Глушково. — Он помолчал. — Ларин, я нашёл объяснение.

Я смотрел на него.

— Какое?

— Потом скажу, — сказал он. — Не сейчас. Нужно ещё раз проверить логику.

— Когда потом?

— Вечером, — сказал он. — Когда устроимся.

Я смотрел на него ещё секунду. В его лице было что-то — удовлетворение человека, который решил задачу и ждёт подходящего момента её объявить.

— Хорошо, — сказал я. — Вечером.

Рудаков вышел из штаба через два часа.

Лицо у него было такое, каким бывает после разговора, который одновременно и хорош, и плох.

— Нас включают в состав дивизии, — сказал он. — Временно. Пока фронт стабилизируется.

— Вместе? — спросил Воронов.

— Вместе, — подтвердил Рудаков. — Батальон остаётся батальоном. Это хорошо.

— А плохое?

— Завтра выдвигаемся на позиции, — сказал Рудаков. — Западнее. Там сейчас горячо.

Он помолчал секунду.

— И ещё. Ларин — тебя хочет видеть подполковник Евстигнеев. Отдельно.

— Кто это? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Рудаков. — Не из штаба дивизии. Приехал сегодня утром, спрашивал о батальоне. Потом попросил Ларина.

Я пошёл.

Евстигнеев ждал в маленьком кабинете на первом этаже. Среднего возраста, подполковник, лицо незапоминающееся — из тех лиц, которые профессионально незапоминающиеся. Сидел за столом, на столе — ничего, кроме стакана чая и маленького блокнота.

Я вошёл, представился.

Он смотрел на меня секунду. Потом сказал:

— Садись.

Я сел.

— Ты тот Ларин, который вёл батальон из-под Ярцево?

— Так точно.

— И до этого — пуща, засады, рейд