Мне, человеку века иного, было невероятно, безмерно тяжело видеть тот ужас, который отражался в ее глазах. Холодных и почти безжизненных. И понимал я, припоминал, когда с отцом, прошедшим Великую Отечественную, говорил, что о многом не рассказывал он. Спросишь, молчит, только в глазах такая печаль и грусть, что словами не передать.

Видел он все тогда. Видел такое. А мне хоть и приходилось, но все же меньше.

— Дядь… — Прошептала она тихо, обращаясь как-то по — наивному к тому, кто вытащил ее. — А это кто? Кто такой… Красивый?

Служилый человек опешил. На меня уставился, молчал.

А я сделал шаг вперед, присел на одно колено, обнял ее. Каким-то порывом душевным понял, что не могу я иначе. Не в силах видеть это. Должен пожалеть, прижать к себе, сберечь, схоронить девочку эту. И… Может быть в ее лице еще сотни и тысячи таких же детей, которые от Смуты, что в стране моей страдают. Сберечь.

Прижимая ее, я услышал тихий шепот.

— Они же всех нас… Всех… Мама плакала… Кричала, просила. И дед… Дед…

Слезы затмили мне глаза. Злость дикая нахлынула так, что аж дыхание встало. Сердце забилось, запылало жаром. Упыри чертовы! Я прижал ее еще сильнее. А она задала мне еще один вопрос, от которого казалось, сердце в груди моей сжалось и резануло так, что, пожалуй, и саблей не так уж и больно и кнутом терпимо.

— А за что?.. За что нас?

И что сказать ей? Как ответить мне? Человеку, что живет вторую жизнь? За что эти твари пришли и посекли всех здесь. За еду? Просто так? Слова не подбирались. Не мог я из себя этого выдавить.

— Все… Все кончилось. — Только и смог произнести.

Черт. Для нее — то да. А для остальных? Что, когда? Сколько еще? Только зубы скрипнули.

— Спа… Спасибо. — Она дернулась, и я ощутил, как трясет ее. Захныкала.

Сам прижимал ее, чувствовал, как солоно стало на губах. Как по щекам слезы текут. Солоно и очень… По-настоящему зло. Так зло, что хочется рукой одной взять весь мир и вверх дном перевернуть. Праведная ярость, дикая, но такая человеческая.

И мысли в голове.

Как вот с этими людьми мне говорить? С этими… Договариваться? Как? Да. Черт возьми, это жизнь. И война, если мы ее продолжим, она же приведет к смертям и с нашей стороны, и с их. Разорение будет и здесь, и там. И веры они тоже нашей, православные. Сапега этот вроде бы как, по крайней мере.

Но, девочка эта заронила в душу мою такую злость, такие чувства и эмоции, что засомневался я. Крепко задумался.

Стоит ли оно того? Или… Или как Ляпунов?

Крепко сжал ее, поднялся вместе с ней, удерживая за спину, прижимая к себе, согревая теплом своим. Разделял я с ней всю боль ее и скорбь. Все ужасы, через что она пришла. Чувствовал, слышал, что ревет она взахлеб. Все то, что было, перетерпела, но сейчас, сейчас чувствуя безопасность, исходящую от меня, дала волю чувствам.

Уткнулась в плечо и всхлипывала, заливалась, стенала. И я плакал вместе с ней.

Служилые люди, что вокруг стояли, видели все это, глаза их расширялись. Крестились они.

Казалось, прошло… Да черт знает, сколько времени прошло, пока держал я ее на руках и слезы девочки впитывались в мой кафтан. Успокаивал ее теплыми словами, покачивал. Проговорил, обращаясь к бойцам.

— Вестового в войско. — Тихо, спокойно выдал. Все же поток эмоций я смог остановить. Страшно и тяжело видеть такое. Но, опыт давал о себе знать. — Десяток сюда чтобы прислали. Дозор организовали. Наших всех… — Я стиснул зубы. — Всех наших похоронить, а ляхов отдельно, в лог свалить. Пусть воронье их жрет, упырей чертовых.

Бойцы, что слушали, кивали, а я продолжал.

— Ее тут оставим. С ней двух наших. Пока десяток ждать будете, накормить, только немного, чтобы живот ее выдержал. — Пристально посмотрел. — Головой отвечаете за нее.

— Сделаем все, сделаем господарь. — Закивал стоявший вблизи Афанасий. — Самых толковых оставлю.

— Как десяток придет, пусть ее им передадут. А потом уже и войску основному, в обоз. Там Войскому. — Я прочистил горло, кашлянул. — Скажете, лично от меня. Чтобы осмотрел и при нем она была. До приказа

Опустил девочку, поставил на землю, вновь на колено перед ней встал.

— Мне ехать надо. Милая. — Проговорил спокойно, улыбнулся. Погладил по волосам ладонью нежно.

Увидел в ее глазах нарастающий страх и сразу же добавил.

— Не бойся. С тобой мои люди останутся, накормят, напоят. А потом лекарь тебя осмотрит. Все с тобой хорошо будет. Обещаю.

Она помолчала, кивнула, выдавила с трудом.

— Спасибо… — Видно было, что с радостью бы поехала она со мной, а не оставалась здесь. Но так нельзя. Ей нужен уход, а не скачка к Вязьме.

Поднялся, погладил ее по голове еще раз и словно само собой как-то родился вопрос у меня.

— Как звать тебя, милая?

— Надей… Надеждой мамка… — Она всхлипнула.

— Надежда значит. — К горлу словно ком подступил. Надежду значит я спас. Мы спасли. Как после такого в знаки и символы не поверишь.

Отошел на шаг, повернулся, взлетел в седло.

— Не бойся ничего. — Молвил ей, а потом уже громко и зычно своим собратьям — По коням!

Бойцы медленно поднимались в седла, и мы всем отрядом двинулись обратно к дороге.

Ехали молча. Я обдумывал произошедшее.

Вся вылазка заняла у нас не больше получаса. Вернувшись к Смоленской дороге, мы оказались где-то в центре моего конного воинства. Стройные колонны двигались вперед, на запад. Мы, построившись узким строем по двое и чуть ускорившись, стали обгонять.

Служилые люди, видя меня, привставали в стременах, кланялись.

А я думал.

Выходило, что по всей земле русской от Смоленска досюда. На север и на юг на несколько дней пути, растянулись фуражиры короля Жигмонта. И все дальше и дальше эта зараза, гниение это проникает внутрь нашей земли. Все больше банд, отрядов, лиходеев под знаменами Речи Посполитой и Великого Княжества Литовского.

Надо кончать с этой гидрой. Отсечь головы, сжечь.

Понимал я это давно, а вот здесь воочию увидел. И ох как не по — нраву мне оно все это пришлось.

Через некоторое время сотня Якова вновь вышла в авангард. Мы вновь пересекли какую-то речушку, название которой я не знал. Уверен, на картах она была отмечена. Но не до них мне было. Идем да идем по тракту к Вязьме.

Через водную преграду имелся мост. Новый, недавно срубленный.

Каркали