о чем. Мы налетели на вражеский отряд, занимающийся бесчинствами. Осталось выяснить, кто они такие, что здесь делают. А потом… Потом оставить их здесь мертвыми.

Медленной походкой подошел, взглянул на троих.

Один, средних лет, со сломанным носом. Гордый орлиный профиль ему прилично так помяли при захвате. Еще двое помоложе, но уже с усами вислыми, похожие друг на друга, явно родственники. У одного стреляная рана в плече. Он рукой прижимал то место, из которого струилась кровь. Второй совершенно осоловевшего вида. Все трое в нижних рубахах, бледные, одуревшие от страха.

— Ну что, кто такие будете?

— Мы, мы шляхтичи полка Яна Сапеги. — Попытался сесть поудобнее и набычиться тот, что был постарше. — А вы кто?

Черт! В голове моей весь план начал рушиться. Как можно договариваться с тем, люди которого творят всяческие бесчинства. Да, война. Все понимаю. В это время о таком слове, как гуманизм, мало кто слышал. Но это же православные христиане? Или все же нет.

— Ты веры какой, пан? — Процедил я сквозь зубы.

Он уставился на меня, прищурился.

— А тебе — то что? — Смотрел зло, вину свою явно не признавал. Чувствовалось, что считает, даже сейчас, стоя на коленях, что прав был. И люди, убитые им, это никто. Просто грязь под сапогами.

Абдулла заворчав, сделал шаг вперед. Он стоял рядом и был готов хлестко ударить пана по лицу. Но я вскинул руку, остановил своего татарина.

— Погоди. Поговорим пока.

— Поговорим. Что? Русские. Не наговорились еще с Жолкевским. — Он ощерился. — Что, побил он вас уже, по лесам разбежались, как жуки.

Какой наглый. Ну да ничего.

— Пан, это вы здесь всех? — Спросил я холодно.

— А коли так, то что? Ты меня и так и так бить можешь. — Усмехнулся мне в лицо. — Только смотрю я, беден ты русский, и отряд твой беден. Я тебе денег…

Пока он говорил, рука моя легла на рукоять кинжала, медленно оружие вышло из ножен, а пан не видя этого, продолжал.

— Ты меня к Сапеге веди, на поклон к нему иди и глядишь, он тебе денег заплатит. — Он взревел громко. — Слышите! Пан Сапега всем заплатит! За меня, за нас. А помилует вас, обор…

Договорить он не успел, клинок рассек ему горло. Слишком наглый, слишком глупый, слишком самонадеянный. Шляхтич захрипел, кровь пошла ртом и хлебнув раз, другой, выпучив глаза, он завалился набок.

На лице своих людей я видел вполне довольные мины. То, что сотворили здесь эти люди, зло. Но еще большее зло, это оскорбление. Такое нельзя спускать.

— Сколько сил у Сапеги? — Я уставился на одного из молодых родственничков.

— Я… Я… — Заикаясь выдал тот, что сжимал рану на руке.

— Сколько?

— Полк… Нас… Чуть больше тысячи. — Промямлил он.

— Сколько в Вязьме?

— Так это… Так… Половина, примерно.

— Сколько вы тут убили?

— Так тут это…

— Сколько?

— Да не считали мы! Не считали! — Сорвался он на крик.

Говорить смысла никакого не было. Все что нужно, я в целом узнал. Дальше у людей Сапеги мы спросим за весь тот ужас, что они здесь сотворили. Пан мне пояснит, расскажет и… Ответит.

— Убить обоих. — Холодно проговорил я.

Повернулся, двинулся к домам, которые сейчас осматривали мои люди.

За спиной раздались звуки сабельных ударов и стоны умирающих. Все было кончено быстро. Мы не звери, чтобы мучить и пытать. Но этих гадов оставлять в живых никак нельзя.

На душе было тяжело. Но, что поделать, это война, и это ее истинный лик. Чертовы рыцари, только с виду рыцари без страха и упрека. А когда дело доходит до фуражировки, превращаются в сущих упырей.

Вздохнул. И натерпелась же земля наша.

— Господарь! Господарь! — Выкрикнул один из рейтар, высовываясь из дверного проема.

Он вырвал меня из раздумий, и я уставился в его сторону.

— Тут живая девочка. Наша.

Глава 22

Живая! Хоть кто-то выжил в этой бойне. Невероятно.

Я перекрестился. Инстинктивно как-то это вышло. Вроде никогда я не был человеком религиозным, но время, то время, в котором я пребывал, все больше накладывало на мои действия относительно религии свои отпечатки

— Хвала небесам, хоть кто-то жив в этом царстве смерти.

Девочку вынес на руках один из бойцов, поставил на землю.

— В подполе хоронилась, господарь. Но когда нас услышала, родную речь, позвала. — Но улыбки на его лице не было. — Вытащили, накормить бы.

Да, радовался парень, как и я, что хоть кто-то жив. К тому же ребенок не пострадал от этих упырей, что отлично. Но понимал я, что там, за порогом дома, внутри, трупы. Ее семья погибла от рук шляхты. Никого в своем диком разгуле не пощадили эти фуражиры. Для них, панов и свои — то крестьяне, холопы, не всегда имели ценность. Недаром столько восстаний в восточный части Речи Посполитой происходило. И все они поддерживались самыми низами. А уж на чужой земле, какое здесь человеческое отношение.

Я уставился на девочку, та на удивление, не плакала.

Грязная одежда, чумазое лицо и руки. Что на ней вообще накинуто? Как понять то… Вроде платье, только замаранное все, да и до этого видимо не сильно богатое из дерюги сделанное. Или рубашка родительская, что часто делалось еще и как оберег. Сколько лет ей? Тоже сложно сказать. Слишком худая, изможденная, бледная. Волосы в косу заплетены, русые, наши.

Смотрела она на меня глазами своими большими, голубыми, глубокими. Но столько в них боли было, что… Потом за спину глянула, потом снова на меня.

А я словно обмер.

И в душе просыпалось что-то древнее.

Что сказать ей? Она в свои… Да черт знает сколько ей… Она в эти свои столь малые годы уже столько повидала. Судя по худобе, голод. По мозолям на руках, тяжелый труд в поле, помощь родителям. Лишения, тяготы, все ужасы войны, когда все бьются против всех. И крестьянская семья просто выжить пытается.

Все видел этот ребенок. Смута, чтобы ее черти разорвали, лишила сотни, тысячи, десятки тысяч детей всего, что они имели. У многих отобрала жизнь.

Какова была бы ее судьба?

Не приди мы, может она тоже выжила бы. Может кто-то из местных вернулся бы. Скрывался в лесу, пришел, нашел. Кто-то смог приглядеть. Или умерла бы она с голоду? Ведь ляхи забрали все. А урожай собирать, это же время еще. Может и прожила бы на подножном корме. Да только долго ли. Или нашли ее и…

Думать о таком мне не хотелось. Жива, слава богу!

Смотрел я на