фоне угасающих звёзд. Я поймала взгляд Эрнана — в нём бушевала безмолвная буря, — и отвернулась, чтобы не расплакаться. Смотреть было невыносимо.

Дорога к платформе аэростатов пролетела в гробовой тишине. Я смотрела в окно на просыпающийся городок, на дымки из труб, на первых торговцев. Всё казалось незнакомым и чужим, будто я уже покинула его. Рауль сидел напротив, неподвижный, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в те воспоминания о дворце, которые теперь предстояло ворошить.

Сама платформа поразила масштабом. Гигантские деревянные мачты, канаты толщиной в руку, и над всем этим — три огромных сигарообразных аэростата, их оболочки из просмоленной кожи и плотного шёлка мерно покачивались в вышине. Воздух пах смолой, маслом и озоном.

Нас проводили к ближайшему судну. Там, у сходней, в окружении свиты из двух телохранителей в серых одеяниях и ещё нескольких стражников, стояла она. Королева. В простом, но безупречно сшитом дорожном платье цвета охры, без короны, лишь с тонкой серебряной диадемой в тёмных волосах. Её глаза нашли меня, а затем — фигуру Рауля за моим плечом. На её строгих, бесстрастных губах дрогнул уголок и расплылась медленная, довольная улыбка. Улыбка хищницы, чей расчёт оправдался.

— Ясина. И… сын мой. — Её голос был гладким, как шёлк на лезвии. — Рада, что вы сделали практичный выбор. Поднимайтесь. Мы отправляемся немедленно.

На борту царила напряжённая дисциплина. Нас провели по узкой палубе, мимо матросов, избегавших смотреть в глаза, и вниз по крутой лестнице в глубину корпуса. Нашу каюту нельзя было назвать каютой. Это была маленькая, но роскошная клетка. Деревянные панели тёмного дерева, две узкие, но мягко застеленные койки, малый столик, привинченный к полу, и одно круглое окошко-иллюминатор, через которое лился холодный утренний свет. Дверь снаружи закрылась с тихим, но уверенным щелчком замка. Мы были не столько гостями, сколько почётными пленниками.

Едва затихли шаги за дверью, Рауль сбросил дорожный плащ на койку и провёл рукой по лицу.

— Практичный выбор, — повторил он слова матери без интонации. — Для неё это означало: «ты поступила предсказуемо и привела мне самое удобное средство давления».

Я села на край своей койки, чувствуя, как отступившее было напряжение накатывает с новой силой. Гул становился ощутимым сквозь обшивку, судно с глухим рокотом оторвалось от земли. Моё сердце совершило болезненный кувырок.

— Она знала, что я выберу тебя, — сказала я тихо. — Ещё вчера, когда говорила «одного из твоих Истинных». Она уже тогда смотрела на тебя. Как на ключ.

— Да, — коротко бросил Рауль. Он подошёл к иллюминатору, глядя на удаляющуюся землю. — Она всегда на несколько шагов впереди. Игра в шахматы, где фигуры — живые люди. — Он обернулся, прислонившись спиной к прочному стеклу. — А теперь, пока нас не позвали, нужно думать. Первый вопрос, от которого зависит всё остальное: кто донёс?

Тишина в каюте стала густой, наполненной гулом двигателей и тяжестью этого вопроса. Я перебрала в уме все лица, все случайные встречи. И, как и прежде, мысль неизбежно возвращалась к одному человеку.

— Жак, — произнесла я вслух, и это имя повисло в воздухе ядовитым облаком. — Сидел, пил, рассказывал байки. И… кажется слышал то, что не предназначалось для его ушей.

Рауль медленно кивнул, его лицо стало мрачным.

— Я тоже подумал на него. Но это слишком очевидно.

– Порой не стоит искать то, чего нет и то что очевидно и есть истина, – прошептала я, сжимая руки на коленях. — А он… он мог слышать. Помнишь, тогда, вечером, мы все сидели за ужином после его ухода. Мы были… расслаблены. Говорили.

— Больше некому, – кивнул Рауль. – Гастону я доверяю, как и остальным. Они скорее жизнь за тебя отдадут, чем напишут донос.

Чувство тошноты подкатило к горлу. Такая простая, глупая ошибка. Ощущение безопасности, которое мы построили, оказалось миражом. Его разрушил один седой старик с хитрой улыбкой.

— Значит, это моя вина, — выдохнула я. — Наша вина. Мы были недостаточно осторожны.

— Нет, — резко сказал Рауль, оттолкнувшись от иллюминатора. — Это не вина, это — урок. Дворец и вся королевство — это одно большое ухо. Никакие стены, даже в нашей таверне, не могут скрыть такую правду вечно. Мать рано или поздно узнала бы. Жак просто ускорил процесс. Для матери ты — диковинка, возможный ресурс или угроза. Для остальных ты — объект изучения, возможно, артефакт. Их методы… могут отличаться.

В его голосе прозвучала тревожная нота, от которой по спине побежали