— сложную, требующую точности до долей секунды, — и вплел в неё руну Очищения. Проклятие сопротивлялось, дёргалось, как змея под ножом, но Али не отпускал, пока не почувствовал, что чёрные нити истончились и исчезли, а кость встала на место с мягким, влажным щелчком.

Когда он открыл глаза, Амир смотрел на него с удивлением, смешанным с уважением. Его лицо, мокрое от пота и крови, было бледно, но глаза смотрели ясно.

— Ты… — начал он, но Али перебил:

— Лежи. Я сказал — лежи. Проклятие выжжено, но руке нужно время. Если будешь махать мечом раньше, чем через час — она отвалится. И я её пришивать не буду.

— Не говори мне, что делать, — Амир усмехнулся, но послушно откинулся на камень. В его усмешке не было обиды — только та особая, военная бравада, которая помогает не думать о боли. — Ладно. Квиты теперь. За того шамана.

Али не ответил. Он поднялся, чувствуя, как кружится голова — целительство выжрало треть маны, — и снова встал на край стены.

Вторая волна уже шла.

Темір-Тоқтау поднялся на дыбы перед северными воротами, и его удар был таким, что земля под ногами вздрогнула, а руны на стенах вспыхнули и начали гаснуть одна за другой, как свечи на ветру. От его копыт расходились волны, ломавшие камень, а рога, каждый длиной с копьё, светились багровым, выжигая защитные круги на воротах, оставляя на металле глубокие, дымящиеся борозды.

— Держать! — голос Фарруха ибн-Саида, верховного мага крепости, прозвучал как удар грома, от которого, казалось, сами камни вздрогнули. Маг земли стоял на башне над воротами, и его руки, поднятые к небу, творили невидимое, но ощутимое всеми заклинание. Каменная кладка под ногами защитников загудела, запела, и трещины, только что расползавшиеся по стене, начали закрываться, стягиваясь, как заживающие раны.

Но Бык ударил снова. И ещё раз. И ещё. Каждый удар отдавался в груди, в зубах, в костях.

— Джавад! — крикнул Фаррух. — Твой выход!

Фейсалы не ждали второго приказа. Два десятка всадников на химерах сорвались со стены, как лавина, и их копья, покрытые рунами, вонзились в призрачную плоть духа. Джавад шёл первым, его огненное копьё горело так ярко, что Али пришлось прикрыть глаза, и даже через веки он видел багровый свет. За ним — Кадир, Тарик, другие, чьих имён Али ещё не знал, но чьи лица уже врезались в память.

Амир, оправившись от ранения, поднялся и шагнул к краю, сжимая меч здоровой рукой. Его левая рука висела плетью, но он не обращал на это внимания.

— Я с ними, — бросил он Али.

— Ты ранен! Рука не работает!

— Я жив. Этого достаточно. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от той древней, степной жестокости. — Левой я и без того плохо рубил.

И Амир, не слушая возражений, прыгнул вниз, на спину своей химере, которая, верная, ждала его у стены. Зверь взревел, почуяв запах крови хозяина, и рванул вперёд, к Быку.

Али остался наверху. Его задача была здесь — поддерживать, прикрывать, не дать шаманам ударить по фейсалам со стороны. Он снова усилил зрение метаморфизмом, и картинка приблизилась: он видел, как в лагере хазар, у шатров Кара-Буги, зажглись новые огни — там готовился ритуал, который должен был усилить Быка. Шаманы, их было пятеро, стояли вокруг большого бубна, и их лица были искажены трансом.

— Фатима! — крикнул он, надеясь, что его услышат сквозь шум битвы. — Шаманы у чёрного шатра! Если мы их не собьём, Бык не уйдёт!

Ответ пришёл ментально, коротко, как удар кинжалом: «Вижу. Работаем».

И Али почувствовал, как сила менталистов, до этого рассредоточенная по всей стене, собралась в кулак и ударила в одну точку — туда, где шаманы Кара-Буги, закрыв глаза, направляли своего духа. Удар был такой силы, что даже на стене, за защитными кругами, у Али зазвенело в ушах, а из носа пошла тонкая струйка крови. Шаманы пошатнулись, один упал, и Бык, лишённый части управления, замер на мгновение.

Этого хватило. Джавад, используя миг, когда дух ослаб, вонзил копьё в основание черепа — туда, где пульсировало ядро силы. Темір-Тоқтау взревел так, что стекла в домах Ак-Сарая вылетели, и его тело, сотканное из тьмы, начало таять, рассыпаться на клочья тумана, который ветер разносил над степью.

— Есть! — крикнул Кадир, взлетая на стену. — Есть!

Но радоваться было рано.

В лагере хазар, там, где стояли отдельно, в отдалении от остальных, чёрные шатры волхвов, началось движение.

Али почувствовал это раньше, чем увидел. Его каналы, отозвались глухой, ноющей болью — так тело реагирует на приближение чего-то древнего, неправильного, того, чему не место в этом мире. Он усилил свои чувства, и он услышал, как в шатрах запели низкие, гортанные голоса, и эти голоса были не похожи ни на человеческие, ни на звериные.

— Что это? — спросил Варг, и в его голосе впервые за весь бой прозвучал страх. Даже его звериное чутьё, обострённое до предела, не могло определить, что за сила пробуждается там, внизу.

— Волхвы, — ответил Али, и его голос был чужим, хриплым. — Они призывают своего покровителя.

Из степи поднялся вой. Не звериный, не человеческий — такой, от которого хотелось упасть на колени и закрыть уши, лишь бы не слышать. И из песка, из земли, из самой пустоты, начало подниматься нечто.

Жылан-Тәңірі — Змей, что помнит вкус первой крови.

Он был не таким, как Темір-Тоқтау или Ақ-Сұңқар. Те были духами — призрачными, сотканными из магии и веры. Этот был плотью. Его чешуя, чёрная, маслянистая, переливалась в свете пожаров, и каждое звено этой чешуи отражало магию, гасило её, обращало в ничто. Глаза — два жёлтых фонаря — смотрели на крепость с древней, всепоглощающей ненавистью, и в их глубине, казалось, кипела сама первородная тьма. А из пасти, раскрытой в беззвучном рыке, тянуло холодом, который был страшнее любого пламени.

Волхвы, четверо в чёрных балахонах, расшитых серебряными змеями, стояли на коленях вокруг кровавого круга. Их глаза были закрыты, но губы шевелились, творя заклинание, которое было старше самого Султаната. Они не были магами в привычном смысле — они были посредниками, теми, кто говорил с существами, стоящими