В крепость вернулись под утро. Амир, отдавая приказ об отдыхе, бросил Алексею короткое:

— Приходи завтра в арсенал. Научу тебя, как этой железкой пользоваться, чтобы она не просто рубила, а жила в руке.

В тот же вечер, после смены в госпитале, Алексей поднялся на стену.

Степь дышала, костры хазар горели всё так же далеко, и звёзды над головой были такими же, как над Сарандией, — огромными, яркими, равнодушными. Трофейная сабля тяжелела на поясе, рядом с кинжалом и арбалетом. Он снял её, провёл пальцем по лезвию — холодному, гладкому, с едва заметной рябью дамасской стали, которая переливалась в лунном свете.

За спиной раздались лёгкие шаги.

Лейла подошла неслышно, как тень, и только запах жасмина выдал её раньше, чем он обернулся. На ней было тёмное платье, волосы распущены, и в них, наверное случайно, запутался лепесток — белый, почти прозрачный в лунном свете. Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её тела, и это тепло было единственным, что напоминало о мире, где нет войны.

— Ты сегодня не приходил, — сказала она, и в голосе её не было упрёка, только тихая, сдержанная тревога.

— Был в разведке, — ответил Алексей. — Вернулся только к утру.

Она подошла ближе, коснулась пальцами его плеча, там, где под рубахой проступал свежий шрам — неглубокий, но ещё розовый, не успевший затянуться до конца.

— Ты ранен.

— Царапина. Уже заживает.

— Дай посмотреть.

Она отодвинула ворот рубахи, провела пальцами по шраму. Пальцы у неё были тёплые, мягкие, и от их прикосновения по телу разлилось странное, давно забытое тепло, которое он не чувствовал с тех пор, как покинул Сарандию.

— Заживает, — подтвердила она. — Но ты не бережёшь себя.

— Здесь никто себя не бережёт.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В лунном свете её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — тёмные глаза, высокие скулы, губы, чуть приоткрытые, влажные. В её взгляде было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание.

— Я ждала тебя, — сказала она тихо. — Каждый вечер смотрела с южной башни, не идёшь ли ты. Боялась, что не вернёшься.

— Я вернулся.

— Вернулся. — Она коснулась его щеки, провела пальцами по скуле, по губам, и каждое её прикосновение оставляло след, горячий, как уголь. — Но завтра можешь не вернуться. И послезавтра. Каждый день может стать последним.

Алексей взял её за руку, прижал к своей груди. Пальцы её лежали там, где билось сердце, и он чувствовал, как оно колотится — громко, неровно, не в такт с её дыханием.

— Я вернусь, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, незнакомо.

— Не обещай, — прошептала она, и в шепоте этом было что-то такое, от чего кровь закипела в жилах. — Просто будь здесь. Сейчас.

Она придвинулась ближе, так близко, что он чувствовал жар её тела, запах волос, сандал и розу, и ещё что-то сладкое, дурманящее, от чего кружилась голова. Её губы коснулись его щеки, уголка губ, подбородка — лёгкие, как крылья бабочки, и каждый поцелуй был как удар тока, заставляющий мышцы напрягаться, дыхание сбиваться.

— Лейла... — начал он, но она прижала палец к его губам.

— Тсс. Не говори ничего.

Она поцеловала его. Долго, глубоко, жадно, словно хотела выпить из него всю жизнь, всё тепло, всё, что могло сгореть завтра в степном огне. Её пальцы скользнули в его волосы, губы раскрылись, и он почувствовал вкус её — мята, мёд, что-то горьковатое, пряное, от чего хотелось то ли кричать, то ли молиться.

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело прижимается к нему, как её грудь касается его груди, как бьётся её сердце — так же громко, так же неровно, как его собственное. Его руки скользнули по её спине, по талии, и она выгнулась навстречу, тихо застонав в поцелуй.

— Я боюсь, — прошептала она, не отрывая губ от его губ. — Не за себя. За тебя.

— Не бойся. Я сильный.

— Сильных тоже убивают. — Она отстранилась, посмотрела ему в глаза, и в её взгляде была такая боль, такая надежда, что у него сжалось сердце. — Я не хочу потерять тебя. Я только нашла.

Он провёл пальцами по её щеке, стёр слезинку, которую она не успела проронить, провёл по губам, по шее, чувствуя, как бьётся под пальцами её пульс.

— Не потеряешь.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Она улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всю эту войну, которая ждала их завтра. Потом взяла его за руку, прижала его ладонь к своей груди, туда, где билось сердце, и он почувствовал, как оно бьётся в такт его собственному.

— Тогда иди, — сказала она, отступая на шаг, и в голосе её появилась хрипотца, от которой всё внутри переворачивалось. — Иди, пока я не передумала и не утащила тебя в башню, где никто не найдёт.

— Лейла...

— Иди, Али. — Она коснулась его губ в последнем, лёгком поцелуе, и в этом поцелуе было обещание, которое он не смел произнести вслух. — Я буду ждать. Каждый вечер. На южной башне. Ты знаешь, где меня найти.

Она развернулась и ушла, растворившись в темноте, оставив только запах жасмина и тепло, которое он чувствовал даже сквозь холодный камень стены.

Алексей остался стоять, сжимая в руке трофейную саблю, и думал о том, что война — это не только кровь и смерть. Это ещё и этот миг, когда всё остальное перестаёт иметь значение.

На пятнадцатый день, когда над степью взошло солнце, окрашивая небо в цвет запёкшейся крови, хазары начали штурм.

Алексей стоял на стене, сжимая в одной руке трофейную саблю, в другой — накопитель, полный маны. Рядом — Кадир, Варг, Тарик, Амир, другие бойцы отряда Джавада. Внизу, у подножия стен, уже кипел бой — крики, лязг металла, всполохи магии, рёв духов, поднимающихся из степи.

Амир проскакал вдоль стены, выкрикивая приказы. На мгновение он остановился напротив Алексея.

— Сегодня покажешь, чему научился, — сказал он, и в голосе его не было ни шутки, ни снисхождения. — Иншалла, увидимся на той стороне.

— Иншалла, — ответил Алексей.

Они ударили ладонями — жест воинов, идущих в бой, — и Амир ускакал, а Алексей остался на стене, глядя на приближающуюся тьму.

Ветер