— Круг! — голос Фатимы, командира менталистов, прозвучал в голове у каждого защитника, пронзительный и резкий, как удар кинжала. — Ментальный круг! Не дать им пробить разум!

Али почувствовал, как чужая сила накрывает его — холодная, плотная, как слой льда на коже. Это менталисты ставили блок, защищая магов от шаманского внушения. Он знал, что должен подстроиться под этот блок, вплести в него свою защиту. Вдох — выдох. Он представил свои мысли крепостью, стены — каменными, ворота — запертыми. Чужой холод скользнул по этим стенам и не нашёл щели.

— Хорошо, — голос Фатимы прозвучал почти одобрительно. — Держи так. И не отвлекайся на Журавля — это забота Шаммаса.

Али открыл глаза.

Духи были уже у стены.

На западном участке, где стена была ниже, а защита тоньше, в бой вступили големы.

Их было пять. Железные твари стояли на парапете, и их глаза — магические кристаллы, вставленные в чугунные глазницы, — горели синим, ровным светом, равнодушным и холодным, как сама смерть.

Первый голем, похожий на паука с длинными медными лапами, сорвался со стены и полетел вниз, навстречу волкам. Его лапы, заканчивающиеся острыми когтями, врубились в призрачную плоть, и дух, не ожидавший такого, разлетелся клочьями тумана, взвыв так, что уши заложило.

Второй, человекоподобный, с клешнями вместо рук, перекрыл пролом, через который пытались прорваться змеи. Клешни смыкались с громким лязгом, и каждая змея, попавшая в них, исчезала с воем, похожим на скрежет металла. Его корпус был испещрён рунами, которые светились всё ярче с каждым ударом.

— Смотри, — сказал Кадир, кивая в сторону големов. — Железки, а воюют лучше иных магов.

— Пока есть мана в накопителях, — ответил Али, не отрывая взгляда от приближающихся духов. — А когда кончится?

— Тогда будем сами, — Кадир усмехнулся, и в его усмешке слышалась та особая, восточная философия, которая учила не заглядывать дальше, чем нужно. — Аллах даст день — Аллах даст пищу. А пока — работаем.

Али кивнул и сосредоточился.

Он уже научился чувствовать ману, текущую по каналам, как река. Сейчас он направил её в глаза — и мир изменился. Метаморфизм позволял ему менять собственную плоть, и сейчас он усилил зрение. Хрусталик изогнулся, сетчатка стала чувствительнее, и картинка перед глазами поплыла, приближаясь, как в хорошую оптику.

Теперь он видел всё: как шаманы в стане хазар, склонившись над бубнами, направляют духов; как в шатрах волхвов зажигаются новые огни; как на северном участке стены группа фейсалов готовится к вылету, их ауры пульсируют в такт сердцам. Он видел ауры — золотистые у защитников, багровые у хазар, чёрные, маслянистые у волхвов. И над всем этим — огромные, пульсирующие пятна сил духов, таких ярких, что глазам было больно.

Он начал уплотнять кожу под одеждой, делая верхний слой жёстким. Это было тяжело — мана уходила быстро, но он знал: обычный хазарский клинок теперь не возьмёт его. Только зачарованное оружие или магия.

— Али! — крикнул Кадир. — Не спи!

Первый волк ударил в участок в полусотне шагов от них. Руны на камне вспыхнули, отбросили его, но второй уже взлетел на парапет, целясь в группу молодых магов, которые замешкались с заклинанием. Их ауры, дрожали, как листья на ветру.

— Прикройте их! — крикнул Али, и его руки взметнулись вверх.

Иллюзия родилась за долю секунды — ложный пролом в стене, такой реальный, что даже камни, казалось, осыпались вниз. Волк замер, сбившись с курса, и этого хватило, чтобы Джавад со своей химерой вонзил огненное копьё в его призрачную плоть.

Вой — протяжный, леденящий — разнёсся над стеной. Али почувствовал, как холод пробирает до костей, но не отступил. Он создал ещё одну иллюзию — на этот раз ложную стену пламени перед группой орлов, летевших к башне. Птицы шарахнулись, попятились — и попали под удар мага воздуха, который обрушил на них вихрь из ледяных игл, сверкающих в лучах утреннего солнца, как драгоценные камни.

— Молодец! — крикнул Кадир, перезаряжая арбалет. — Держи темп!

— А ты быстрей стреляй! — огрызнулся Али, но без злобы. — Или ждёшь, пока они сядут тебе на голову?

Кадир хохотнул, хотя смех в этой мясорубке звучал дико, как крик чайки над полем битвы.

— Успею! Ты лучше скажи, где твой лис? Небось, в сумке спрятался, трус! А говорил — чувствует магию!

— Он умный, — ответил Али, отбивая воздушным щитом сгусток тьмы, пульсирующий, как живой. — В отличие от некоторых. Чует, что будет жарко, вот и сидит тихо.

Зарра, услышав своё имя, высунул мордочку из сумки, чихнул и снова зарылся в складки.

Рядом, у самого края стены, рубился Амир. Его меч, тяжёлый, двуручный, покрытый рунами, врубался в призрачные тела волков, и каждый удар отдавался в воздухе глухим, звенящим гулом, как удар колокола. Он не пользовался магией — только сталью, только силой, только той звериной, древней мощью, которая делала его опаснее любого заклинания. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с кровью, и он не вытирал его — только рубил, рубил, рубил.

— Амир! Справа! — крикнул Али, заметив, как змей, скользнувший по стене, заносит хвост для удара. Его магическое зрение показывало, что в хвосте сконцентрирована вся сила духа — удар будет смертельным.

Амир развернулся, но не успел подставить меч — хвост ударил в плечо, и тяжёлые латы содрогнулись. Воин отлетел к зубцу, сполз по камню, и из-под наплечника потекла кровь — алая, яркая, живая, струящаяся по металлу, как масло по раскалённой сковороде.

— Держись! — Али рванул к нему, на ходу создавая воздушный щит, чтобы прикрыть их от летящих стрел, которые свистели вокруг, как разъярённые осы.

Амир попытался подняться, но нога подвернулась, и он упал на колено.

— Плечо, — прохрипел он. — Связки… Кость, кажется, треснула. Плечо вылетело.

Али не слушал. Он присел рядом, срывая с пояса аптечку. Руки уже знали, что делать: разрезать кольчугу, обнажить рану. Но это было не просто ранение — проклятие расползалось от плеча к груди чёрными, паутинными нитями, пульсирующими в такт сердцу Амира. Если не остановить его сейчас, он потеряет руку, а потом и жизнь.

— Сейчас, — Али закрыл глаза.

Он чувствовал чужую плоть, чужую кровь, чужую боль, как свою собственную. Каналы Амира были повреждены проклятием, и Али направил свою ману туда, заставляя их очищаться, срастаться. Он наложил печать «Связывание ран»