лежавшую около кувшина жесткую тряпку и намочила ее в тазу. Когда ткань коснулась Глишича, он вздохнул, понадеялся, что сделал это незаметно, как и то, что посмотрел на отражение Любицы в зеркале на туалетном столике. Он отметил красивые черты овального лица, подчеркнутые высокими скулами и полными губами. Годы пока не оставили след, который неизбежно увенчает эту гармонию красотой другого вида. Любица покраснела, заметив взгляд писателя, опустила глаза и начала нежно водить тканью по его волосатой спине.

Через пару минут Любица выжала тряпку и, по-прежнему избегая встретиться с Глишичем взглядом, сказала, что они с теткой ждут его на ужин, после того как он закончит купание. Прежде чем выйти, уже у двери, она остановилась, обернулась и наконец посмотрела писателю в глаза.

– Могу ли я попросить вас проявить осмотрительность и оставить случившееся в стенах этого дома?

Глишич кивнул.

– Конечно, госпожа Любица, можете не сомневаться, что мой рот будет на замке. Считайте, что я уже забыл, что вас заставила сделать тетя.

Она замешкалась.

– Думаю, вы знаете, как легко в наше время девушке получить дурную славу даже из-за нескольких… слов.

Он опустил взгляд, затем поднял его, посмотрел в глаза девушке, увидев в них слезы, готовые вот-вот пролиться, и почти незаметно кивнул, как бы говоря, что осмотрительность – это нечто само собой разумеющееся.

Любица благодарно улыбнулась, видимо удовлетворившись немым обещанием, и вышла из ванной: сказанные слова ничего не значат, если даны из дурных помыслов, а у Глишича их точно не было.

Он откинулся на спинку ванны и, пока вода остывала, чувствовал, что девушка пробудила его желание, как бы ему ни хотелось это отрицать.

Вдова аптекаря Йована Поп-Лазича мало что оставляла на волю случая, поэтому даже торжественный ужин в честь Милована Глишича, который арендовал у нее квартиру второй год, не мог пройти без ситуаций, наполненных исключительной игрой в судьбу. Хозяйка заняла место во главе стола, накрытого скатертью из дамаска, а Милована и Куку усадила друг напротив друга. Вот только они старались избегать взаимных взглядов.

Ужин подали в сервизе из тончайшего мейсенского фарфора. Вино налили в хрустальные бокалы на высокой ножке. Глишич взял свой за нижнюю часть, как пьют коньяк, и Людмила посмотрела с недоумением, но промолчала. Несмотря на чувство голода и запах жаркого, который стимулировал выделение желудочных соков, разморенный после горячей ванны Глишич с трудом удерживался, чтобы не уснуть за столом. Мешал этому голос хозяйки:

– Как вы знаете, мой дорогой, Бог устроил так, что у нас с покойным мужем нет детей, и я никогда не подвергала сомнению его решение. Однако, говорят, желание не останется без ответа, если оно искреннее и идет от сердца, так что Бог частично исполнил мое – рождением милого создания напротив вас. Я бесконечно благодарна Любице. Моей сестры не стало, она не дожила до замужества дочери, поэтому ее опекуном стала я. Мне нет необходимости подчеркивать, что однажды Кука унаследует все, что у меня есть: этот дом и некоторые средства в государственных бумагах, достаточные, чтобы открыть магазин.

– Тетя, пожалуйста, не думаю, что господина Глишича интересуют ваши планы на мое будущее.

– Если он умен, то ему будет интересно, – пробормотала она, взглянув на Глишича.

Тот покраснел и посмотрел на девушку напротив. Она покачала головой в ответ на неприкрытое сватовство тети и сделала глоток воды.

Глишич воспользовался заминкой в разговоре, поблагодарил дам за все, что они для него сделали, особенно за вкусный ужин и приятную компанию, и удалился в свою комнату с ощущением, что заснет, прежде чем ляжет в кровать.

Около восьми утра Глишич впервые за последние два месяца услышал щебетание птиц. Мороз наконец-то спал, и снег с крыш крупными каплями падал на землю. Глишич прищурился одним глазом и не заметил на окнах иней. С этим осознанием он вылез из-под одеяла, сел на кровати и потянулся.

Воду для умывания он решил не греть, ведь вчера хорошенько прогрелся в ванне у хозяйки, поэтому просто налил воду из кувшина в тазик, плеснул в лицо и перешел к уходу за бородой. Тщательно расчесал, намазал ладони воском и медленными движениями втер, чтобы придать бороде форму. Одевшись, он вышел из комнаты и, спускаясь по лестнице, услышал знакомый голос:

– Господин Глишич!

– Не сейчас, госпожа Людмила. – Он поспешил к спасительному выходу и, коснувшись ручки, добавил: – Что бы это ни было, придется подождать.

– Но господин Глишич! – воскликнула Людмила Поп-Лазич.

Голос ее так и повис в воздухе: Милован быстро закрыл за собой дверь и сбежал по ступенькам к тротуару. В такое прекрасное утро он решил прогуляться пешком до главного здания полиции на Большой площади, быстрым шагом дошел до угла, а свернув, сбавил скорость. Возможно, он поступил невежливо, но уж очень не хотелось ранним утром вести бессмысленные разговоры.

Спустя полчаса он добрался до главного здания полиции. В его подвалах располагался печально известный следственный изолятор, войти в который можно было со стороны улицы Князя Михаила. Глишич осмотрелся: огромную площадь перед зданием заливало солнце, по улице туда-сюда ходили люди, доносился шум рынка. В подземельях не хватало воздуха, поэтому заключенных выводили во двор подышать и размять ноги. Во время таких прогулок преступники перекрикивались и шутили с работниками рынка и теми, кто пришел за покупками. Но сегодня во дворе было тихо. Вчера «Главняча» приняла особого заключенного – Саву Савановича.

Подходя к зданию, Глишич почувствовал дрожь. Слева и справа от массивной деревянной двери располагались шесть арочных окон, и создавалось впечатление, что за каждым движением писателя наблюдали злые глаза. И это были не глаза жандармов или чиновников, а глаза тех, кто отправится отсюда в последний путь – в Карабурму. Сюда не сажали тех, кто получил длительный срок, это место – следственный изолятор для головорезов, бомжей, пьяниц, тех, кто предстал перед судом и оказался в каземате Белградской крепости. За приближением Глишича внимательно следил жандарм у входа, а когда понял, кто это, расплылся в улыбке.

– Господин Глишич! – Охранник в форме пожал писателю руку. – Все утро только и говорят о подвиге, который совершили вы и господин первый секретарь Танасия Миленкович. Рад видеть, что с вами все в порядке.

Глишич кивнул.

– Таса в своем кабинете?

– Господин секретарь на работе с раннего утра. То и дело в здание приходят важные джентльмены.

Жандарм открыл Глишичу дверь и похлопал по спине на прощание.

Внутри сновали сотрудники, и пока Глишич шел по коридорам к другу, он чувствовал на себе любопытные взгляды и