class="p1">Как только температура за окном поднялась на несколько градусов выше нуля, улицы ожили. Жизнь возобновилась повсюду: дети сломя голову бегали туда-сюда, дамы в широких шляпах останавливались перед витринами, а мужчины собирались группами и обсуждали высокую политику. Глишич натянул шляпу на лоб и поднял воротник, но для защиты не от холода, а от любопытных глаз. Он неспешно пошел по дороге и уже в пути передумал заходить в кафе, а сразу направился в сторону администрации города. В кафе он наверняка встретил бы знакомых, которые не позволили бы уйти, пока он не перескажет недавние события. Слово за слово, стакан за стаканом – и сегодняшний график, которого он твердо решил придерживаться, пошел бы крахом. В четыре с небольшим он добрался до Большой площади и решительной походкой двинулся ко входу в здание, будто именно там его ждало спокойствие, независимо от причины посещения. Словно с преступником разговаривать приятнее, чем с обычными людьми.

«Боже мой, – подумал Глишич, – неужели я схожу с ума?»

Глишич вошел в здание и сразу направился к лестнице, ведущей в подземные помещения. Когда он спустился, охранник за столом вскочил и поспешил застегнуть мундир.

– Бросьте, я не вас пришел осматривать, а навестить заключенного. Танасия предупреждал?

– Конечно, господин. Достопочтенный первый секретарь приказал сопроводить вас в камеру Савановича.

Глишич кивнул и пошел следом за жандармом по коридору, в котором не хватало не только свежего воздуха, но и освещения. Он старался дышать ртом и не думать о заключенных, ютившихся в небольшом пространстве «Шатронжа», как они между собой называли основную камеру. Завидев жандарма, преступники затихали, поскольку знали, что висевший у входа кнут может опуститься им на спину за малейший пустяк, в том числе из-за плохого настроения дежурного. В отличие от тех, кто сидел в основной камере или в «Чорке», как называли маленькое пространство, где вечно царила тьма, Саванович получил особое отношение и попал в так называемую «Господскую комнату», получившую свое название из-за того, что наверху было окно, выходившее во двор.

Жандарм остановился, взял связку ключей на большом металлическом кольце, висевшем на поясе, безошибочно вытащил один из них и сунул в замочную скважину. Ключ провернулся, замок щелкнул, и жандарм распахнул дверь, давая возможность Глишичу войти в маленькую комнату.

Заключенный лежал на импровизированной деревянной кровати из досок, воняющих мочой. Руки у него были свободны, а лодыжки обвивали кандалы, прикрепленные цепью к кольцу в стене. Жандарм указал Глишичу на деревянный стул напротив кровати и посоветовал не приближаться к преступнику, хоть тот и не сможет причинить вреда. Кандалы не позволяли передвигаться по комнате, с ними Сава мог только встать и дотянуться до ночного горшка, стоявшего под досками.

– Может, надеть на него наручники, на всякий случай? – спросил жандарм у Глишича.

– В этом нет необходимости, я верю, что заключенный не причинит мне вреда. Я позову вас, когда закончу говорить с ним.

Жандарм что-то сказал, но писатель его не расслышал, потому что сосредоточил все внимание на человеке, который лежал на досках в позе эмбриона, лицом к сырой стене. Когда за спиной щелкнул замок, Глишич почувствовал, что по телу пробежал холодок, и все же подошел к стулу, сел на него и слегка кашлянул, давая знать о своем присутствии, хотя в этом не было необходимости, потому что Саванович наверняка услышал, что к нему пришел посетитель.

Спустя целую минуту, а может, и больше, заключенный наконец заговорил:

– Я бы предложил вам кофе и перекусить, как того требует ваше воспитание, но, боюсь, у меня нет ничего, что порадовало бы ваш кишечник, кроме застоявшейся воды.

– Как они с вами обращаются? Вам что-нибудь нужно? – спросил Глишич.

– С каких пор вы работаете тюремным экономом, заботясь о нуждах заключенных? – Саванович повернулся к Глишичу. – Заключенные, которые попадают сюда, не имеют никаких прав, не говоря уже о привилегии просить то, чего желает их сердце.

– Каждый является кузнецом своего счастья, Саванович. В тот момент, когда вы решили отнять человеческую жизнь, все права для вас перестали существовать.

– Даже когда речь заходит о вопросах, способных объяснить смысл хрупкого существования? Что такое пара бесплодных жизней перед разгадкой тайн Вселенной?

– У вас неправильный подход и искаженное понимание прогресса. Он должен улучшать человеческую жизнь, а не забирать ее.

Саванович рассмеялся.

– Знаете ли вы, сколько человеческих жизней потратили впустую во имя прогресса, не принеся ни капли результата? Люди – расходный материал, писатель. Только посмотрите на войны за клочок земли, на которой похоронят всех, кто отдал за нее жизнь. Вам это кажется нормальным?

– Я пришел не для того, чтобы обсуждать с вами подобные темы.

– А зачем вы пришли? Ваш друг-полицейский послал вас узнать, где мои научные труды? Скажите ему, чтобы он не волновался: они найдут их, если будут знать, где искать, но по пути обнаружат и то, о чем не могли даже помыслить.

– Что?

– Люди стремятся обмануть смерть – на день, на час или на дольше. Те немногие, кто делает это, как и я, задаются вопросом, благословлены ли они из-за этого или прокляты.

– Я не забыл, что вы пожиратель савана, – заметил Глишич.

Под звон цепей Саванович принял сидячее положение.

– Не знаю, будете ли вы таким язвительным и циничным, когда окажетесь в подобной ситуации. Поверьте мне, это произойдет, поэтому запомните мои слова.

– Вы снова пытаетесь предсказать мою судьбу, Саванович. Позаботьтесь лучше о своей.

– Моя судьба написана in antecessum[53] и предрешена тоже, – сказал Саванович без ожидаемой скорби в голосе. – Только птица или жук могут выбраться через это окно, и, если уж на то пошло, их здесь столько, сколько пожелаете. Мы оба знаем, что исход судебного разбирательства уже известен.

– Все это прекрасно, Саванович, но я хотел бы задать вопрос: вы виноваты в том, что случилось с охранниками во время поездки?

Несмотря на то что в темнице не было света, Глишич мог поклясться, что увидел перемену в глазах собеседника.

– Вас интересует, почему они впали в бред? – Заключенный приподнял уголки губ в циничной улыбке. – Я дал им возможность в мгновение ока увидеть сцены из недалекого будущего. Так вышло, что один из охранников справился с этим знанием гораздо лучше.

– Лучше? Если вы имеете в виду кататоническое состояние, в котором парень находится, то он определенно в лучшем положении, чем его напарник. Первый потерял зрение, а второй просто спит и не может проснуться. Что в этом хорошего?

– Берегите себя, писатель. Самая большая нелепость заключается в том, что вам припишут значительную роль в