А на четвертый день отплыли. Демид взял в оборот крупный дощаник с Драконовой Пасти — вместительный, крутобортый. Пообещал, что места их ждут дикие, но спокойные. Так что царевич прихватил с собой дюжину преображенцев — самых крепких и жизнью тёртых. А Большак вообще высвистал своего подручного Алхуна да ещё пяток помощников.

— Тут не столько руки, сколько плечи крепкие пригодятся, — усмехнулся он.

Плыли десять дней. За это время Демид то погружался в задумчивую молчаливость, то вдруг становился необычайно разговорчив. Например, плыли они мимо открытого косогора (уже подле устья Сунгари), Большак аж застыл на миг.

— А ведь туточки богдойский острог стоял… Мы в ём с отцом татьбой занимались, — он хмыкнул, увидев лицо Петра. — Скрали цинского чиновника Бахая, сына Шархуды, что против всего Темноводья злоумышлял. Заняли острог вчетвером: отец, Олёша…

— Олёша? Лекарь⁈ — скука слетала с души Петра, ровно, грязь, смытая ведром воды.

— Он самый. Он знаешь, какой лютый воин! Покуда я одного Бахая скручивал, он всех остальных положил. Голыми руками!

Подумал немного и добавил:

— И ногами.

Вышли в Амур, оживились, проезжая Хехцирскую ярмарку. У большого каменного утёса, ниже по течению, что торчал на правом берегу Черной реки, Большак даже велел заякориться.

— Что случилось? — подтянулся Пётр с кормы.

— Не, ничего, — слегка смущённо ответил Демид. — Отец просто любил это место. Когда проплывали мимо, почти всегда останавливался. Даже на берег иной раз сходил. Побродит-побродит — и дальше едем.

— А что там?

— Да, ничего, — пожал плечами сын Дурновский. — Холмы да пади. Несколько ручьёв заболоченных. Но сам утёс под острог неплох, конечно. И видать на многие вёрсты, и оборонять сподручно.

А потом вообще загадки начались. Дощаник прошёл всего несколько часов, летя вниз по самой стремнине Амура, опосля чего Большак велел править к топкому низкому берегу. Там всё настолько густо поросло низким влажным лесом, что ничего не видать. Руку протяни — и она уже утопает в зарослях! Потому Пётр не сразу приметил, что в той лесной густоте протекает речка. Или цельное множество речек, которые кружат, вьются, переплетаются…

— Уф, парная! — Демид стянул колпак и утёр им лоб.

Макуха лета уже прошла, а духота в этих зарослях и впрямь стояла… адская. Злое комарье роилось и жадно нападало на всё живое вокруг. Царевич с тоской принялся мечтать о золотой осенней поре.

— Далеко нам ещё?

— Мы только начали путь, государь.

Дощаник, способный выдержать и небольшую морскую волну, в речушку никак влезть не мог. Однако, Большак явно знал, куда шёл: он быстро нашёл поблизости деревушку каких-то инородцев и взял у них четыре крепкие лодки. Вот на них и расселись почти два десятка людишек, что сопровождали Петра и Демида. Припасами судёнышки набили так туго, что борта начали воду черпать.

И отрядец двинулся вверх по реке, которую, оказывается, прозывали Анюй. Течение у неё было тихое, так что можно было плыть быстро. Но Анюй выделывал по равнине такие кренделя, что иной раз можно грести целый час, а не проехать и половину версты (ежели по прямой мерить). Причём, крошечная речушка вечно раздваивалась, растраивалась, меняла направления… а заросли, скрывающие всё вокруг, никуда не делись. Заблудиться было немудрено.

— Я ведаю дорогу, — с улыбкой успокоил царевича Демид, погружая в воду короткое весло.

— А точно?

— Точно. Я вырос на этой реке, государь.

И государь замолчал, по-новому оглядывая лес. Вырасти не в городе, не даже в местных острожках — а в этой чащобе. Надо же!

— Где-то тут удинканы и нашли Дурнова, — внезапно разорвал тишину Демид. Сам! Даже не пришлось клещами из него слова тянуть. — Они назвали его Большим Ребёнком. По-нашему это тоже что-то вроде дурачка, получается.

Демид говорил, как будто, и царевичу, но даже не смотрел на него. Глядел вперёд, грёб не спеша, а глаза его туманились странным туманом.

— На всех языках его Дурным прозывали… Потом я родился, но отец уже ушёл из селения. Он даже не знал обо мне.

«Вот оно!» — Пётр замер.

— Но ты-то ведал про него… Плохо тебе было без отца?

— Да нет, — с искренней беззаботностью ответил Демид. — Для нани это не так важно. У нас большие семьи — человек по двадцать. И мамок много, и отцов. Всегда при ком-то. Опосля мамку в другой род отдали — и я много лет отцом называл совершенно другого человека. Мне не было плохо, государь. Я просто не знал, чего у меня не было.

— Но когда-то всё поменялось?

— Верно… Когда меня Княгиня нашла. Мы недалече от Болончана жили, и она прознала, что я из удинканов. Ну, а когда увидала — тут всё и поняла. Все говорят — во мне дурновская порода заметна. Взяла в свой дом — мамка-то моя померла уже в ту пору. От тогда я и узнал, кто мой отец, каких дел он наделал на Черной реке.

Демид снова примолк.

— Такой груз… Одно хорошо было — Дурной уже много лет как помер.

— Чего?

— Ну, так все думали. Кроме Княгини, конечно. Матушка ждала его каждый день… И однажды мёртвый ожил и вернулся…

И опять тишина. Прочие гребцы на лодке даже шумнуть плёском воды боялись. Даже преображенцы! Дышали через раз и всё — носом.

А Демид молча помахивал веслом; лицо спокойное, разве что дышит чересчур глубоко. А обеим щекам, заросшим жидкой бородой, текли слёзы.

— Я допрежь и не знал, что такое отец, — продышавшись, Большак сам продолжил рассказ. — Думал, отцы — лучшие из них — только и потребны, чтобы поучать да лупить за непослушание. А в нём было столько любви, столько стыда.

— Он стыдился тебя? — Пётр тут же подумал о смешанной крови в жилах Демида.

— Нет, — улыбнулся Большак. — Он себя стыдился, государь. Того, что не был со мной. Не помогал мне взрослеть. Это было так… неправильно. Я вовсе не ведал, как мне быть с ним. Как вести. До самого… А вот до самого захвата острожка с Бахаем.

Снова тишина.

— У меня был самый неправильный из отцов, — еле слышно пробормотал Демид (и сколько же гордости было в каждом его слове!). — Да и я ему под стать. Я ведь ведаю, что я нетаковский. Ну, порченный,