что ли. Меня и старец Евтихий за то колотил не раз. И Науръылга грозился, что онгоны до таких, как я, непременно доберутся и к себе приберут. А вот отец никогда не пытался меня изменить. Я был ему люб таким, каков есть. Ни плох, ни хорош — просто есть и всё. Частенько пытал меня: что мне по сердцу? Никогда не неволил… разве что убежденьем.

Ещё гребок в тишине. Другой.

— А я, наоборот, только и желал — им стать. Быть, как он. В Большаки эти полез…

Всё тепло в голосе враз истаяло. Только скрипучая тоска осталась. Да и той… Замолчал Демид Дурновский. Да так замолчал, что даже севастократор не решался боле ни о чём спрашивать.

«Вот же… Может, не помнить ничего — даже лучше?».

Так, до темноты и проплыли в тишине. Нашли какой-то островок бугристый, разбили на нём лагерь. Поднялись они вверх достаточно высоко, так что ночь была не особо удушливой, да и комарьём не изобиловала. Пётр уже собрался было всласть выспаться, как вдруг понял: а Демид-то называет его «государем»! И так — уже несколько дней!

Конечно, не впервой. Хватало людей (и немало их), что величали его так. Но все они (даже почивший Ивашка… то есть, Артемий) делали то из лести. Кто — из совсем корыстной; ну, а кто — с неведомой целью.

За Большаком (да и за почти всеми черноруссами) такого особо не водилось.

«Демиду что-то от меня нужно?» — он прокручивал весь дневной разговор и не чуял подвоха. Демид говорил это слово спокойно, никак не выделяя.

Полночи Пётр не мог уснуть, и весь следующий день сидел в лодке квёлый, а с полудня всё норовил приткнуться меж мешков да захрапеть.

По Анюю плыли они три дня, а затем царевичу предстояло позабыть о такой благодати, как приснуть в лодке. Уже в последний день они больше волокли судёнышки бечевой, нежели гребли в них. Анюй зарылся, закопался в хмурые горы… Но хоть петлять стал меньше. Наконец, лодки принялись непрестанно скребсти пузами по каменистому днищу, а маленький, но сильный поток воды изо всех сил норовил спихнуть их назад, вниз, в лесную духоту.

Большак ещё какое-то время промучал людей, но всё ж велел выволочь лодчонки на берег, крепко увязать и сказал:

— Набивай мешки, народ! Дале нам путь ногами топтать.

И они пошли в горы! Ещё день двигали вдоль мелкого ручейка, впадавшего в Анюй, потом учались совсем сухие горы. Здесь по ночам даже холод руки-ноги сковывал! Без костра рассвета не дождаться.

Царевич весь извёлся, куда его черноруссы волочут; но Большак кажен раз отвечал уклончиво, да со смешочком. Можа, нашли в горах какую редкую жилу золотую? Или камни самоцветные?

Новый день выдался самым тяжким. Допрежь хоть какие-то тропы под ногами были, а тут прямо по скалам козлами скакать пришлось! Зелень почти на нет изошла, один серый камень вокруг. Пара человек даже оступились и малость покалечились в тот кон. Слава Господу, не сильно и даже сами могли идти.

И шли-то они всё время в разные стороны, но Пётр чувствовал, что главный путь им был на восток.

После горной беготни и мёрзлой ночи всё же стало малость полегче. Ещё день-другой — и их отрядец явно начал спускаться. Сызнова приросло зелени, забренчал-зажурчал ко каменьям весёлый ручеёк, который тёк уже не к Амуру, а в обратную сторону. Но мытарства ещё не закончились: теперь они шли вниз по пологим горам, но подлый ручей не желал превращаться в реку, чтобы вот сесть на лодочку, да дать, наконец, отдых усталым ногам!

«Да и лодки-то на той стороне остались» — тоскливо вздохнул измученный севастократор.

То, что топать становилось всё легче, его не утешало — усталость брала своё. Преображенцы у него уж последний груз забрали, только саблю на поясе не трогали — а всё одно силы уходили. Царевич крыл матом Большака с его тайнами. Даже вслух.

— Потерпи, государь, — уже без усмешек просил Демид; он и сам за эти дни осунулся поболее Петра. Но у него-то за плечами мешок висел на целый пуд.

Они шли последний день. Пётр сам чувствовал, что последний, без подсказок. Ибо всё вокруг неуловимо менялось. Хоть, и низина, а ветер вокруг нёс приятную свежесть, воздух становился каким-то духмяным, да только не пряной травой несло, а чем-то иным. В небесах в изобилии висели и кричали неведомые птицы… вообще, становилось по-странному шумно.

Отрядец долго шёл по вытянутой котловине, по дну которой плескался полноводный ручей. Затем Демид узрел какие-то одному ему ясные приметы и резко повёл всех вправо, прямо на небольшую горку. Склон был пологий, но Пётр успел Большака проклясть семикратно, прежде чем, они взобрались на голый (отчего-то) гребень горки.

Небывалый простор открылся взору, и царевич застыл на месте, словно мешком оглоушенный. Всё виденное, слыханное, чуянное срослось теперь в нём в ясное понимание. Щекочущие глаз переливы зелени, синевы и стального отблеска не оставляли сомнений, что он видит.

— Море… — тихо выдохнул Пётр Алексеич, вмиг забыв об усталости.

Никогда допрежь он не видел море. Брандт, Тиммерман, да и прочие иноземцы из Немецкой слободы немало сказывали баек про ту диковину… Брандт даже вычинил ему старую лодочку-ботик, и юный беззаботный (тогда) Петрушка раскатывал под парусом по ближним озёрам…

Он даже не представлял, настолько это… ДРУГОЕ!

— Нет, — улыбнулся Демид с прищуром. — То ещё не море!

— А что же? — Пётр сам заметил, насколько по-детски это спросил: ровно, поманили ребёнка ватрушкой сладкой, а оказалась та куском сухаря.

— Это Хадя*.

Какое странное слово! Чужое, но сочное. Загадочное.

— Что за Хадя, Большак! Не томи! Не вынуждай внове из тебя слова клещами тянуть!

— Залив это морской, государь. Хадя — так его местные нани прозвали. Токмо то не наши нани, язык у них иной…

— Потом про нани! — махнул рукой царевич.

Демид покаянно кивнул.

— Великий этот залив, государь! Ивашка… Боярин Артемий изыскал его третьего года. Плыл вдоль Крапто к Курульским островам, да тороки боковые его прямёхонько сюда и отбросили. Наши все обомлели просто! Залив этот двумя языками в сушу вдаётся, каждый — длиннее десяти вёрст! Идут, извиваются, так что внутри залива и в страшную бурю вода не бурлит, не кипит, суда о скалы не расшибает. Северный язык поуже, а южный — это вот он, как раз — пошире. И всюду — еще