– А зови, милая.

Я не стала задавать лишних вопросов, просто распахнула створки окна и громко – на весь лес – закричала:

– Варька-а-а! – И секунду подумав: – Кири-и-илл!

Мой голос разлетелся по лесу, словно крик какой-то огромной птицы, множества огромных птиц. Мне даже страшно стало. Не может человек так громко кричать.

– Ва-а-а-рь-ка-а-а!

Теперь к моему – совершенно не моему – голосу примешивался какой-то шум. Резкие птичьи крики. И еще что-то… Словно белье на ветру хлопало. Множество огромных простыней. «Крылья!» – наконец догадалась я.

Но откуда здесь столько птиц? И что это за птицы – с такими страшными громкими голосами, с такими огромными крыльями?

И тут я увидела, как с неба один за другим падают те самые гуси-лебеди, которыми я любовалась на озере. Кажется, это была одна стая. Хотя такого просто не бывает! Не могут вместе жить разные виды птиц… А лебеди, кажется, вообще стаями не живут… И утки еще эти белые – вообще не в тему.

Лужайка перед домом мгновенно стала белоснежной. Огромные птицы, так красиво парившие высоко в небе, теперь смешно переваливались с боку на бок. Толкались, точно так же, как там, на озере. И кричали, кричали… Мне почему-то захотелось перекричать их. Казалось, они галдят специально, чтобы Варька меня не услышала. Чтобы не поняла, откуда я зову ее, что я вообще ее зову.

Я почти вывалилась из окна и тоже начала махать руками и кричать все громче и громче. То ли птиц прогоняла, то ли пыталась подать сигнал.

* * *

Я сильнее всех хлопала крыльями. Громче всех гоготала. У меня были самые красные лапы и самый острый клюв. Но и этого мне было мало. Меня вообще было мало. Но я уже знала, чувствовала, что нужно делать. Несколько секунд, одно горячее искреннее желание – и теперь я – стая. Каждая из этих больших, страшных и гордых птиц. Если поймают или убьют одну, не страшно. Меня еще много. Я – все. Я – везде.

Расправив крылья – множество огромных крыльев, – я поднялась над домом, над лужайкой, над лесом. Парила в безмятежно-голубом небе и любовалась собой – сотнями сотен белоснежных сильных птичьих тел.

Глава тридцатая,

в которой снова смотрят на себя со стороны и не хотят меняться

Аня

Но уже в следующую секунду птицы вдруг исчезли, и с головокружительной высоты я увидела… себя. По частям. Разобранную и разбросанную. Как в жутковатой детской песенке «Из чего же сделаны наши девчонки?». Конечно, это были не части тела, но… расчлененка, наверное, показалась бы мне менее страшной. Вот мои блокноты и скетчбуки с буковками и рисунками, вот диплом «За лучшее лирическое стихотворение», вот само стихотворение о любви к Кириллу, вот злость на Кирилла – такая же материальная и видимая, как бумажный блокнот, вот обида на родителей, вот обида на Юлию Анатольевну, обида на Варьку… Неужели я почти наполовину состою из обид? Ужас какой! А вот еще что-то… Что-то маленькое и светящееся вылезает из-под большой черной злости на Варьку. Злость расплывается бесформенным пятном, не выпускает это маленькое.

Но я все равно его вижу. И оно все равно карабкается на свободу. Это наша с Варькой дружба. Мне никто не подсказывает, и бейджика на ней, конечно, нет. Я просто знаю, что это такое, и радуюсь, и болею за нее. А это маленькое теплое пятнышко становится все больше и больше, все сильнее. Выбирается наверх и… заливает светом все вокруг. Я смеюсь от счастья, от радости за эту маленькую победу. И вдруг снова оказываюсь на земле, в собственном теле.

Кружится голова. Где-то совсем рядом громко лает собака. Раздаются какие-то голоса.

* * *

– Это она! – закричала Варька у меня над ухом и больно ткнула пальцем в плечо. – Аня! Это ты!

Я машинально потерла плечо. В ушах, громче Варькиного крика, прозвучало мамино коронное: «Анютка, соберись уже!» И я собралась.

Я бросилась обнимать Варьку, а потом даже Кирилла этого. Теперь у меня в голове просто не помещалась мысль о какой-то глупой влюбленности в него. Человек и человек. Человек, который полез спасать меня, рискуя собой. Понятно, что спасал он не меня, а Варьку. Но так даже лучше. Правильнее, честнее. Почему с ними ТетьИнгин Чижик, я даже выяснять не стала, просто шмякнулась на землю, чтобы обнять и его.

Рядом не было никаких избушек, старушек, птиц. Ничего такого. Мы стояли (а конкретно мы с Чижиком сидели) на траве в нашем городском парке. Место было неуловимо знакомым. До меня доносился детский смех и какая-то музыка. Наверное, мы недалеко от площадки с аттракционами. Ничего потустороннего, ничего странного или страшного.

Но я все-таки огляделась по сторонам и, сама не знаю у кого, тихо спросила:

– Все? Теперь я свободна?

– Все! – радостно ответила Варька и шлепнулась на землю рядом со мной. Немножко помолчала, сияя глазами, и вдруг выплюнула себе на ладонь жвачку.

– Всё, – ворчливо сообщил Кирилл, присоединяясь к нам, и… тоже выплюнул жвачку.

Они синхронно завернули свое добро в какие-то бумажки и рассовали по карманам. А я подумала, что жевать вместе «Лав из» – занятие для парочек не старше пяти лет. Но, конечно, промолчала. Не все глупые и вредные мысли стоит озвучивать.

В кармане неожиданно пискнул телефон. Надо же, а я думала, что потеряла его в лесу.

В мессенджере красовалось сообщение с незнакомого номера. «А давай обратно меняться? Твой К.».

Не знаю, откуда во мне взялись эти слова, но я, не задумываясь, выпалила их, глядя прямо в зеленые заросли:

– Все свое возьми себе. – И добавила: – А мое мне останется.

В зарослях резко и раскатисто закричала какая-то птица.

– Вот, даже кукушки над тобой угорают, – прокомментировал Кирилл.

– И правда, словно смеется, – улыбнулась Варя. – А знаешь… Это ведь не мы, это Чижик птиц разогнал… Ну там. Они страшные такие были, огромные! А он их совсем-совсем не боялся. И всех прогнал. Кроме одной. – Она хихикнула.

Настоящее собачье счастье – это когда тебя чешут сразу шесть рук. Чижик подтвердит!

* * *

Мы гладили Чижика, и я рассказывала ребятам все, что успела сочинить для последнего звонка вместо того глупого стихотворения, которое даже Юлии Анатольевне не понравилось. Идеи меня просто переполняли! Варька, как всегда, лучилась восторгом, а Кирилл только иногда одобрительно хмыкал, но от него большего и не дождешься.

Вдруг из дальних кустов появилась чья-то фигура. Точнее, фигурка. Девочка была невысокой