губ, а холодное лицо Светы исказилось то ли отвращением, то ли страхом. Однако одно дело — догадаться. Совсем другое — знать наверняка. Почему Света отмахнулась — её дело, но Пётр… Пётр такого не заслуживал.

Неверие, непонимание и злость окончательно закипели внутри Веры. Марина посмотрела на неё, чуть склонила голову и горько улыбнулась:

— Ты сама всё понимаешь, — приглушённо проговорила она. — Просто ещё не позволяешь себе признать.

— Признать что? — Вера сжала сигарету пальцами.

— Что это всё — правда, — пояснила Марина.

Вера молчала ровно мгновение, а потом задала этот вопрос — явный и напрашивающийся сам собой:

— Это ты его убила?

Марина выпрямилась, будто примеряясь к силе, что, бурля и пенясь, поднималась теперь в Вере:

— Я его освободила, — тихо сказала она.

Слова эти прозвучали не как признание, а как приговор. Не как убийство, а как завершение чего-то обречённого. Вера почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха даже, а от бессилия.

Пётр. Пётр, который всегда был рядом — сдержанный, надёжный. И теперь — исчезнувший. Потому что кто-то решил, что он должен быть «освобождён».

Вера резко вскочила. Недокуренная сигарета выпала из её пальцев и мягко угасла в пыли у крыльца, а Вера крикнула, что было сил:

— Серёга!

Крик её разнёсся по селу, отразился от домов, затёк в переулки, встревожил собак. В этот момент само село — казалось — вздрогнуло. Серёга выскочил на улицу тут же и, схватившись за столбик, поддерживающий навес при входе, испытующе уставился на Веру:

— Чего случилось? — спросил он, и мелькнула в его интонации жуткая догадка.

— Звони в полицию, — ледяным голосом произнесла Вера, шагнув к нему. — Это она его убила, — она обернулась и хотела указать на Марину. — Вот…

Крыльцо позади было пустым. Ни Марины, ни тени, ни звука. Только ступеньки, на которых она сидела совсем недавно.

— А он убил её, — ответил Серёга, и Вера оглянулась.

Серёга смотрел на неё, и не осталось в его взгляде ни капли той насмешливости, что она разглядела в нём при первой встрече. Перед ней оказался вымотанный и всё давно знавший мужчина, которому не нужно было ничего говорить, чтобы она поняла — он знал это с самого начала. Но ничего не сделал.

— Она утопилась тридцать лет назад, Вер, — произнёс Серёга. — Когда он в армию собирался и бросил её. А потом вернулась, вместе с этим, с Григорьевичем. Не батя он ей. Он и родителей её забрал.

Вера едва не схватилась за голову:

— Ты в своём уме? — выпалила она, но смотрела на Серёгу не как на сумасшедшего, а как на предателя.

— А ты? — спросил он и вздохнул. — Уезжай, Вер. Уезжай и никогда не возвращайся. Это всё правда, хочешь ты верить или нет, — Серёга поднял глаза к небу, и голос его стал глуше. — Уезжай, пока совсем не стемнело. Иван Купала сегодня. Если не веришь и не боишься — эту ночь тебе тут не пережить.

— Ты серьёзно сейчас? — Вера схватила его за плечо. — Ты понимаешь, что ты говоришь?

Она ждала, что он оттолкнёт её, возмутится, засмеётся — но он просто стоял и молчал, как уставший свидетель чего-то, что повторяется из года в год. Он не встряхнулся, не протрезвел и не улыбнулся, а только тяжело покачал головой:

— Ты же слышала фамилию, которую Марина говорила ментам, — напомнил он. — Ты ещё дёрнулась тогда. Видела ведь? Могила-то на кладбище с таким именем есть. Жаворонкова Марина. Да, она самая.

Вера ничего не сказала. Она развернулась, со злостью взмахнула рукой и спрыгнула с крыльца.

Безумие какое-то! Ну, да, видела фамилию. Мало ли совпадений? Целое село безумцев — не иначе. Может, тут действительно с водой и воздухом что-то не так? Одна верит, что она ведьма, а муж её — чёрт и бесенята. Другие тоже в этом уверились, а заодно, что обычная девушка — восставшая из мёртвых утопленница.

И настолько крепка была в их головах эта мысль, что под это они готовы были подогнать что угодно — проникновение в дом, воровство ключей от старинных склепов, поджёг бани, да даже убийство. Всё что угодно, стройно укладывалось в эту их картину мира.

Вера оказалась у своего крыльца. Надо было войти, собрать вещи и уехать. А потом — идти в полицию и писать заявление, связываться со Светой, толкать расследование, которое начинать никто не собирался. Сколько таких историй видело это село, если каждый здесь совершенно уверен в истинности своих заблуждений?

Вера схватилась за ограду своего крыльца. А Пелагея? И её они убили? Потому что она слишком сильно верила во всё это — или потому что, наоборот, поняла, что это неправда?

Сначала Вера подумала, что это у неё в голове звенит остаточный гул крови после крика. Потом — что нет. Это не её. Это их.

Село оживало.

Не резко — скорее, просыпалось, как земля, начинающая дышать перед грозой. В окнах домов погасли огни, но улица, наоборот, наполнилась движением. Где-то хлопнула калитка, с лязгом задвинулся засов. Скрипнули доски чьего-то крыльца. Слышались шаги — мягкие, как у босых ног, и тяжёлые, как у тех, кто давно не спал.

Уже почти стемнело, и над головой была только сизая хмарь, подсвеченная изнутри тусклой белизной. Вера прислушалась.

— Всё к сроку, — сказал кому-то Григорьевич. Он звучал так, что было понятно: говорил он это не в первый раз и вовсе не кому-то, а как бы вослед ритуальному порядку вещей. — Вода уже потемнела. Значит, можно.

— А с кострами как? — отозвался Харитон, грубее, из-за ближайшего дома. — Место-то то же? Или теперь — у моста?

— Где всегда, — отрезала Соломонида. — Чего вы вечно мудрите?

— Не нравится — не приходи, — откликнулся Ярослав. — Нас и без тебя хватит.

Раздались смешки, но глухие, безрадостные. Где-то стукнули ведром, грохнуло окно: кто-то его открыл и уставился в ночь.

— Опять начнётся, — проворчал Харитон. — Сначала пляски, потом кого-нибудь унесёт.

— Так и должно быть, — вдруг заговорил невесть откуда взявшийся Фёдор Лукич. — Ночь открыта. Сами же просили — чтобы без перебоев.

Потом засмеялась Марина:

— А венки в этом году кто понесёт? — почти пела она. — Опять малых поведёте?

—