бегут только загнанные звери — рвано, на пределе, спотыкаясь, врезаясь боком в штакетник. Позади слышались быстрые, мелкие, как у ребёнка, шлёпанья ног по траве.

— Зачем ты вспомнила? Зачем ты вспомнила?! — кричало позади.

Вера вылетела за калитку и резко развернулась, сбивая дыхание. Сердце колотилось уже не в груди — в ушах, в ногах, в пальцах.

Тварь стояла по ту сторону забора и не переступала границу. Казалось, невидимая черта останавливала её.

Теперь Вера могла рассмотреть её. Существо было в половину роста взрослого человека, словно пересушенный карлик. Его волосы были седыми, спутанными, клочьями падали на лицо. А глаза… Были огромные и абсолютно чёрные — как две дырки, выжженные в дереве. Руки — длинные, слишком длинные — тянулись к Вере, как щупальца, дёргая на твари лохмотья.

— Этого не может быть! — воскликнула Вера. — Не может!

«…домовой принимает обличье того, кого ждали. Является в образе ушедшего или умершего, чтобы утешить, удержать, задержать…»

Вера читала это. Ей говорили это. Но она не поверила, отмахнулась, а теперь эти слова звучали, как пророчество. Как ключ.

— Домовой, — прошептала она, глядя на существо.

Если это правда — то что ещё может оказаться правдой?

Она развернулась и побежала. Туда, где жил Серёга. Он знал. Он что-то знал. Пётр ему верил. Он о чём-то пытался её предупредить. Он мог помочь.

— Ты пришла! Ты обжилась! И ты бросишь?! — вопил домовой за спиной. — Я твой дом! Я твою боль забрал!

Вера неслась по дорожке, спотыкаясь, почти не различая под ногами землю, пока не добежала до крыльца Серёгиного дома. Её ладони не чувствовали боли — они лупили в деревянную дверь, как в последнюю надежду, как в щит между ней и безумием.

— Серёга! Серёжа! Серёженька! Это я! — почти взмолилась Вера. — Это Вера! Открой, я тебя умоляю! Серёженька, прошу!

Доски стонали под её ударами, но дом был мёртв, тёмен и неподвижен. Вера забилась сильнее, почти бросаясь телом на створку, словно хотела вжаться в неё, слиться с ней, раствориться в тепле и безопасности, которых не было.

И вдруг — щелчок. Не двери. Где-то рядом.

Вера обернулась. В темноте что-то шевельнулось — на соседнем участке мелькнула тень. Вера затаила дыхание. Секунда — и всё стало тише. Даже её собственное сердце, казалось, остановилось в ожидании.

— Марта? — она сделала шаг с крыльца, вытянув шею вперёд, вглядываясь в силуэт, приближающийся из темноты.

Домовой завизжал — пронзительно, захлёбываясь смехом и ликованием:

— Какая тебе Марта?! Аркаша! Аркаша! Аркаша!

И в полоску света, упавшей из окна Вериного дома, из теней медленно вышла фигура. Сначала просто пятно, затем — очертания рук, плеч, лица. Сын Марты. Аркаша.

Он стоял посреди дороги, прямо, неестественно неподвижно, как изваяние. Его глаза смотрели ей прямо в душу — без злобы, но и без тепла.

— Ты поняла, тётя Вера? — спросил он.

И в тот самый момент, когда он произнёс это, Вера осознала, что он до этого не сказал при ней ни слова. Никогда. Ни разу. Он просто присутствовал. Молчал. Ждал.

— А маме не верила, — продолжил Аркаша. — Мама же говорила — не ходить ночью на улицу.

Он склонил голову вбок, и изгиб его шеи получился слишком резким, слишком острым. Словно он не знал, как человек должен двигаться.

— Маму надо слушать, — добавил он, делая шаг вперёд.

И тогда Вера, больше не сдерживаясь, не анализируя, не думая, что разумно, а что нет, бросилась вбок, почти нырнула через низкий заборчик, царапая кожу на ладонях, ударяясь локтем. Она оказалась на дороге. Дальше — хоть куда, хоть в поле, в лес — только не туда, где он. Не туда, где они.

И когда в голове уже появилась мысль, ужасная и простая, что бежать-то, на самом деле, некуда — нигде нет спасения, нигде нет выхода, — над головой раздалось: глухо. Мощно. Знакомо.

Зазвонил колокол.

Вера, застыв на месте, вцепившись в изгородь, поняла: он зовёт. Он зовёт, потому что она сошла с ума, а он — единственная истина в разрастающемся мраке безумия.

Николай не записал себя в нечисть — не стал называть себя по имени, которого боятся, — а значит, в нём всё ещё теплилось нечто человеческое, хотя бы крохотная, угасающая искра здравого рассудка, что держала его на грани, не позволяя полностью раствориться в той тьме, с которой он, казалось, уже сроднился. Он мог смотреть в бездну и оставаться на краю, пусть с выцветшими глазами и с треснутой душой.

А Вера теперь не могла. Не было больше ни опоры, ни ориентира. Вера не могла отвернуться, не могла отвергнуть, как отвергала ещё совсем недавно. Мир перестал быть твёрдым и логичным, он рассыпался в клочья, и каждый клочок шептал, что это — правда. А правда эта была скользкой, мокрой, как мох на старом камне, и такой же древней.

Она видела и слышала то, чего, как ей говорили всю жизнь, быть не может. То, что полагалось объяснить. Обесценить. Забыть.

И если где-то был человек, который мог сказать ей, что всё это — просто морок, — то он там.

На холме.

Глава 19. Ночь Ивана Купалы

Со стороны пруда послышался всплеск. Тонкий стареющий месяц выскользнул из-за облака, как иссечённое серебряное кольцо.

Вера рефлекторно обернулась, щурясь сквозь темноту, где месяц только угадывался в воде, рассыпаясь на бледные рваные полосы. Её взгляд метался, хватался за каждую тень, каждый блик, пока не зацепился за силуэт, поднимающийся из глубины. Он был не как в кино — не страшный, а какой-то невероятно неловкий. Больше даже жалкий. Совершенно голый, с набухшей, неестественно серой кожей.

Из воды поднимался Григорьевич. Его лицо — распухшее, с провалившимися глазами, — всё ещё узнавалось. Он махал ей рукой, облепленной илом и стеблями, а второй придерживал что-то похожее на шляпу — не соломенную, как обычно, а корягу, впитавшую столько воды, что она казалась частью его черепа.

— Хочешь по-настоящему забыть — иди ко мне! — крикнул он Вере, и звук его голоса задрожал в ночи.

В нём было что-то обманчиво доброе, почти ласковое, как зов отца, потерянного в буре.

Вера сорвалась с места. Побежала, вдавливаясь ногами в мокрую землю. Грязь чавкала, отскакивала, а тени, только что казавшиеся просто тенями, оживали — подрагивали, тянулись, следили.

Марина