Тонкая, почти незаметная нить, державшая последние клочья здравого смысла Веры, щёлкнула, как порванная струна. Всё стало иным.

— Тебя здесь не было, — проговорила Вера, отступая. — Ты приехал утром на следующий день. С автолавкой. Я помню это точно.

Дима не пошевелился. Стоял, как стоял, всё с тем же лицом — спокойным, мягким, знакомым до боли. Таким, с каким он смотрел на неё в прошлом. Тем самым, за которое она когда-то его полюбила — и, возможно, продолжала любить всё это время.

И вот что было странно, ужасающе странно: взгляд его не менялся. Он почти не моргал. Не отводил глаз. Он вообще не менялся — со дня приезда, с момента той самой встречи в этой комнате. Он был статичным. Лишённым времени. Как портрет, нарисованный с натуры и застывший навсегда.

— Значит, ты рассказала, — буркнул Дима недовольно. — Ну и ладно. Неважно.

Он всё ещё стоял в дверном проёме в спальню. И всё ещё был одет в ту же самую рубашку — серую, с мятыми рукавами, с заломами на локтях, чуть перекошенную. Почему Вера не заметила раньше? Почему этот один-единственный, ничем не примечательный предмет одежды вдруг стал символом чего-то гораздо страшнее?

— Дима… — прищурилась Вера. — Скажи… Ты хоть раз переодевался с тех пор, как приехал?

Он удивлённо моргнул — как человек, к которому вдруг обратились на неизвестном языке.

— Чего?

— У тебя только одна рубашка? — Вера чуть склонила голову, глядя на него пристально, не мигая. — Где твои вещи?

Дима замялся. Это было видно — заминка шла не только в словах, но и в теле:

— В кладовке, наверное. Ты же убрала?

— Нет, — Вера качнула головой, и её голос стал твёрже. — Я не убирала. Я помню тот день. Я только пришла от автолавки, с Серёгой и Петром. Ты разбирал продукты, а я вошла в дом. Но твоих вещей не было. Ни сумки, ни пакета. Я бы запомнила.

Дима отвёл взгляд, его веки чуть дрогнули. Он собирался что-то сказать, но, кажется, передумал. А может, просто не знал, как подобрать слова — или не умел.

— Может, в машине остались… — промямлил он.

— В какой машине, Дима? — оборвала его Вера. — Тебя подвезли. На чужой машине. У тебя не было своей.

В ответ — ничего.

И в этой пустоте, ставшей вдруг плотной и вязкой, Вера слышала, как бьётся её сердце. В тишине начала оформляться истина. Наконец-то. Полная, неприглядная, обнажённая.

— Вер, брось, — сказал Дима, делая шаг вперёд. — Мы же мечтали: наш дом, рядом лес, настоящая тишина…

И тут в Вере что-то оборвалось. Броня дала трещину, и через неё наружу начала проступать память. Живая, сильная, неумолимая. Дима уже говорил это — про настоящую тишину.

— Однажды перестанем откладывать жизнь и купим маленький дом. Такой, чтоб лес рядом, — сказал Дима, глядя на дорогу перед собой. — Или вода. Главное — чтобы тихо.

— И чтоб не очень далеко от цивилизации, — возразила Вера.

— Необязательно, — засмеялся он. — Ты привыкнешь. Зато тишина будет настоящая.

Было именно так. Она вспомнила этот момент: они ехали по ночной трассе, фары выхватывали куски дороги, в салоне пахло кофе из термоса и чем-то тёплым. Он держал руль, как всегда — двумя руками, чуть напряжённо. И тогда он сказал именно эти слова.

Она улыбнулась в ответ. Было уютно.

А потом — вспышка. Мигающие огни. Дождь. Её крик. Неработающий телефон.

Затем — холм. Чужие спины. Холодная рука, сжимающая её ладонь.

Вера резко отпрянула. Руки вскинулись, сами собой, к груди, как если бы могли заслонить её от невидимого удара.

Квартира. Ночь. Тетрадный лист, исписанный её почерком, намокал от слёз. В нём были прощальные слова. В нём она отпускала.

Нет. Это были не сны. Не иллюзии. Это всё было. Было на самом деле.

— У нас никогда не было сложного периода, Дима, — выдохнула она. Глаза её были широко раскрыты. — Ты был идеальным мужем. Всегда. Всегда…

Он не пошевелился.

— Вспомнила, значит? — произнёс Дима, и в его интонации мелькнуло что-то незнакомое.

Вера чувствовала, как всё вокруг сжимается. Мир сужался до размеров комнаты, и стены, казалось, начали дышать. Она сделала шаг назад. Потом ещё.

— Я написала в той записке, что отпускаю тебя… — прошептала она, и эти слова вырвались из неё, сами, без участия разума. — Потому что ты…

Умер.

И в ту же секунду его лицо изменилось, словно маска, долго державшаяся на нём, вдруг растаяла под невидимым жаром. Оно потекло, как воск — медленно, ужасающе, неестественно. Глаза поблёкли, как вымытая краска, щёки впали, губы дрогнули, а потом искривились в гримасе, которую ни один живой человек не способен изобразить.

Его плечи обмякли, съехали вниз, кости внутри подломились или вовсе исчезли. Дима начал оседать, и рубашка, казавшаяся Вере когда-то такой домашней, повисла на нём, как на вешалке — пустая и бесформенная.

Под его кожей что-то зашевелилось. Под тонкой, дряблой оболочкой вспухали и шевелились тени, словно в нём кишели насекомые. Руки повисли, как тряпки, и стали удлиняться. Казалось, что их кто-то потянул изнутри, растянул, вывел за пределы человеческого.

И он… Нет, оно — подало голос: чужой, хриплый, щербатый:

— Зря ты вспомнила! — захихикало нечто, и этот хохот был детским и старческим одновременно.

Существо, бывшее Димой, метнулось к ней, но Вера не дала себе времени испугаться. Она не закричала — только дёрнулась, пересекла комнату почти мгновенно, в два больших прыжка, как раненая кошка. Её пальцы нащупали ключи на комоде, выдернули их. Замок скрипнул, дверь отворилась, и Вера выскочила в уже густую ночь, не думая о равновесии, не чувствуя ног. Пальцы сами нажали на кнопку брелока, пикнула машина, моргнула фарами.

Но едва Вера открыла дверь автомобиля и почти влетела внутрь, как снова отпрянула, ударившись плечом. На водительском сиденье, дёргая руль, вращая его с маниакальной одержимостью, сидело оно. Оно — та же самая тварь, что только что была в доме. И оно визжало:

— Ты останешься здесь! Здесь твой дом! Твой! Дом!

Вера тут же развернулась. Мелькнула мысль — дикая, отчаянная: нужно туда, за калитку, где заканчивается территория двора. Не факт, что сработает, но вариантов не было.

Вера бежала, как