знала это, знала и отталкивала, засовывала поглубже в память, чтобы никогда… Никогда больше не поверить, что это правда.

И противясь разуму, губы Светы сами шевельнулись, складываясь в слова:

— Он сам выбрал свою судьбу, вернувшись сюда.

Света села в машину, развернулась и уехала, не сказав никому ни слов прощаний, ни благодарности. Она ехала быстро, даже слишком: знала, что как только выедет на асфальтированную дорогу, морок спадёт. Не будет больше этих догадок, мелькающих на границе сознания, оберегов, слов мамы и Петра. Всё — позади. Её место было не здесь. В зеркале заднего вида село исчезло быстро, не оставляя Свете ни времени, ни повода вернуться.

И правда, когда лес закончился, и замелькали за окнами огни фонарных столбов, Свете стало легче. Плечи опустились, дыхание выровнялось, руки перестали дрожать.

Мало ли странных мест? Мало ли фраз, которые можно понять по-разному? У всего и всегда есть логическое объяснение. Мама сошла с ума, ушла в лес и не смогла вернуться, потому что была уже в возрасте, и ей там стало плохо. Петя напился до беспамятства из-за своей неудавшейся жизни, залез в пруд и утонул. Старики — и правда просто старики, так бывает. Марина наверняка очень следит за собой. Или генетика хорошая. Только и всего.

Света знала, что уезжает навсегда. Теперь у неё не было ни одной причины сюда возвращаться. Серёга присмотрит за могилами — ему совесть не позволит их забросить. А с неё — довольно.

Она положила в селе мать и брата.

Но сама там ложиться не собиралась.

Глава 17. Решайся

Прохладный сумрак густел, набирая силу, когда габаритные огни машины Петра, увозившей Свету прочь, растаяли за ближайшим изгибом дороги. Поздний летний вечер, только что наполненный светом фар и гулом мотора, снова стал вязким.

Вера стояла на дороге и смотрела вслед машине, пока в глазах не осталось ни точки света. Она знала: ещё немного — и уедет следом.

Она медленно вернулась в дом Серёги. Там уже возникла странная, внезапная пауза. Гости, словно по сигналу, начали собираться: кто молча поднимался со стула, кто вдруг вспоминал про хозяйство, кто просто кивал на прощание и исчезал за калиткой. Дань была отдана. Покойник похоронен, прощён, помянут. Засиживаться никто не хотел. Может — по-одному легче. Может — это село не терпело долгих прощаний. А может — все боялись взгляда Серёги, сидящего одиноко, с опущенными плечами.

Вера быстро собрала со стола. Движения были механическими, отточенными, и она поймала себя на ощущении, что это уже происходило — в другой жизни. Она хотела было обратиться к Серёге, сказать что-то тёплое, обычное, человеческое — но он даже не шевельнулся. Вера поняла: сейчас он не услышит.

На крыльце было свежо. Липкая духота дня уже схлынула, и на её месте остался только плотный влажный воздух, в котором тревожно дрожали кузнечики. Вера села на нижнюю ступеньку, подтянула колени к груди, достала из кармана старую, размокшую от пота пачку сигарет и с какой-то детской неловкостью закурила.

Первый затяг обжёг горло — не вкус, а укор. Вера вдруг вспомнила: она ведь бросила курить пару лет назад, но всё равно — пачка всегда была с ней. На случай, если всё пойдёт к чёрту. Похоже, пошло. Вера убрала сигарету от лица и посмотрела на неё. А когда опять начала? И зачем?

Хотя удивительного мало. Здесь всё было иначе. Воспоминания стирались, местные верили в то, чего быть не могло. Вот — ещё и плохие привычки возвращались. Вера снова затянулась и, глядя перед собой, задумалась.

В селе всё замирало быстро. Казалось, только что за спиной стоял стол, люди говорили, шуршали — и вот уже ничего не осталось. Только окна домов, слабо пыхтящие желтизной, собаки где-то на окраине да шелест листьев, похожий в сумраке на шёпот. Вера раньше думала, что село — просто место. Село и село. Деревья, люди, дома. А теперь ей казалось, что оно дышит. Слушает. Помнит.

Сколько раз она уже собиралась уехать? После капкана, после Петра, после шума вчерашней ночью, после жуткой сцены в доме Соломониды, после пожара, после встречи с Александрой и Тихоном на холме. Каждый раз — почти. Почти собралась. Почти ушла.

Что её держало? Любопытство? Глупость? Или просто чувство, что только тут, где ей тоскливо и неспокойно, есть что-то, чего в любом другом месте не будет?

Но теперь — всё. Она докурит, попрощается с Серёгой, соберёт вещи и уедет. А что там себе думает Дима — всё равно. Хочет — пусть остаётся. А она не обязана.

— Не надо, — вдруг послышался сбоку голос.

Вера от неожиданности повернулась на звук слишком резко, почти испуганно. У перил крыльца, в полуразмытом сумеречном свете, стояла Марина. Когда Вера садилась, её там не было. Она бы заметила.

— Ты о чём? — спросила Вера, отводя взгляд слишком быстро, как от зеркала в полночь.

Марина сделала шаг ближе, не торопясь, и опустилась рядом. Села аккуратно, по-домашнему, и Вере почему-то подумалось, что она наверняка часто так сидела на ступеньках в ожидании чего-то, что обязательно должно прийти.

— Не уезжай, — сказала Марина мягко, глядя перед собой. — Здесь не всегда так. Однажды ты полюбишь это место. Хотя пока будет казаться, что ты ненавидишь его всё сильнее с каждым днём.

Вера хмыкнула, стряхивая пепел на землю:

— Ты же сама вроде здесь не всегда живёшь, — заметила она, не удивившись даже такой проницательности Марины. У неё, наверное, всё на лбу было сейчас написано.

— Я здесь всего неделю в году, — согласилась Марина. — Утром меня здесь уже не будет.

— Вот как? — Вера бросила на неё короткий взгляд. — Почему?

— Положено так, — тихо пояснила её собеседница. — Я здесь от Троицы до Ивана Купалы, потом — назад.

Вера помолчала. Было в словах Марины что-то архаичное — обычно люди не отмеряют сроки церковными и языческими праздниками. Но волновало Веру не это, а вопрос, что зудел в висках с самого отъезда сестры Петра.

— Что ты имела в виду, когда говорила со Светой? — спросила Вера, посмотрев на Марину.

— То и имела, — ответила Марина и поджала тонкие губы.

— «Ты же знаешь, что это я», — напомнила Вера. — Это что значит?

Вопрос был, конечно, риторический. Вера сразу всё поняла: как только эти слова сорвались с Марининых