всё? Почему бы не рассказать правду — простую или сложную, но понятную, чёткую и не смешавшуюся с самим духом этого потерявшего рассудок села? Почему здесь всё отрывочно, всё в полутонах, как в снах, где объяснения никогда не доводят до конца?

Вера зажмурилась. Она уже ничему не удивлялась. Она потеряла этот навык там, в доме Соломониды, а остатки его сгорели в пожаре вместе с брёвнами бани. Что-то внутри неё сломалось, и теперь вместо логики в ней жила только память — о том, что нормальность когда-то была.

Письма, склеп, капкан, Соломонида, Ярослав, священник, Старченко, старики с баней, Марта, Аркаша, Серёга, странная пара Александры и Тихона — всё это осколки чьего-то больного сознания.

Всё это — не тайны Веры, не её жизнь. Не её битва.

Вера в ней неизбежно должна была проиграть, потому что не могла понять правил. Здесь вообще не было правил. Только миф, получивший оболочку и сросшийся с этим селом так, как сплетаются корни деревьев, чтобы устоять перед гневом бури — накрепко, на века.

Как мох прорастает в щели на кладбищенском камне — незаметно, неотвратимо — так помешательство поселилось в душах и умах всех, кто жил здесь, меняя их до неузнаваемости. И даже сама она, Вера, казалась себе не той, что приехала сюда с холодной головой — а кем-то, кого вылепили из местных поверий, легенд, бредовых мыслей и предположений.

— Я уеду. Сегодня. После похорон, — сказала Вера — даже не Николаю, а в воздух, чтобы закрепить эту мысль в голове. — Я не хочу знать правду.

И поняла, что лжёт.

Не ему — себе.

Глава 16. Светлой памяти

Машина вильнула в последний раз, и из-за деревьев показалось открытое пространство. Они выехали на холм, и село, обнимавшее его с трёх сторон, угрюмо выглянуло из-под тусклой крышки небес.

Света, сидя на пассажирском сиденье, безучастно посмотрела на проплывшие мимо руины церкви — её остов казался живым существом, что прикидывается мёртвым, прижавшись к земле. А потом, когда машина развернулась и остановилась, Света взглянула на село, которое помнила цветущим, шумным и живым, а теперь видела неумолимо умиравшим, зараставшим травой, затихавшим и навсегда растворявшимся в массиве бесконечного тёмного леса.

В здешней тишине не было ничего случайного — она шла из самой земли. Казалось, что корни деревьев, вползающие в покосившиеся заборы и треснувшие стены, уже давно начали перетирать тут всё человеческое в труху, пока никто не смотрит. Природа в селе не цвела, а забирала власть — как опытный захватчик, с каждым новым летом она крала по куску.

Последний раз Света была здесь год назад — когда хоронили мать. До этого — когда мама пропала, а ещё раньше — и не вспомнить, когда. Но Света хорошо помнила день, когда она уезжала поступать в институт, а Серёгин отец согласился довезти её до ближайшей автобусной остановки. Мама тогда стояла у дома и долго-долго махала вслед. Тогда казалось, что весь путь сквозь выцветший луг и пыльную дорогу взгляд матери сопровождал Свету, цепляясь за плечи, волосы, шуршащую ткань рубашки.

Сколько лет прошло с тех пор? Тридцать пять? Света не считала — ей казалось, что село вышло из её жизни, как выходят из чужой комнаты, в которой неуютно и темно. Но вот она снова оказалась здесь.

Мамы давно не было. И дело не в уходе в лес и трагической случайности. Света знала, что её рассудительная, даже по-своему умная мама умерла в этом селе за несколько десятков лет до того, как её гроб опустился в землю на холме. Её не стало в тот момент, когда она завесила красный угол иконами, прибила два гвоздя в косяк двери и повесила на них какие-то хитрые обереги. Когда начала оставлять крынку с молоком и хлеб за печкой, вздрагивать от звона колокола и ходить на холм, чтобы поговорить с недавно прибывшим молодым священником Николаем.

Именно тогда в ней что-то надломилось — мама, всю жизнь державшаяся за логику и хозяйскую хватку, вдруг шагнула в другую реальность. Не яркую, не благостную, а полную теней, звуков и предчувствий. Внутри себя Света называла это не иначе как тихим безумием. Таким, что не кричит, не размахивает руками, не срывает одежду, а просто — живёт рядом. Готовит еду, топит печь, гладит по голове, и между делом — делает зарубки на косяке, отсчитывая время до чего-то важного. Или страшного.

Света не верила ни во что: ни в бога, ни в чёрта. Она знала, что у всего на свете есть рациональное объяснение, а самое страшное таится не в детских сказках, а в сердцах и умах людей. Света понимала, что её мать давным-давно сошла с ума. А потом с ней за компанию потерял разум и Пётр.

Младшего брата Света любила. Без тех подростковых вспышек, что разъединяют, — с годами всё это испарилось, утихло, расслоилось на воспоминания. Они обрели ту братско-сестринскую любовь, что не приходит сама собой, а выковывается годами, разговорами, письмами, поездками и, главное, прощением. Они смогли. Хотя раз за разом утыкались в стену непонимания ровно в одном вопросе.

Петя был уверен, что их мать не заблудилась в лесу. Он, сидя на Светиной кухне, раз за разом повторял ей, как молитву, как отчитку, безумные теории, в которых сухие факты смешивались с языческой бесовщиной. Он говорил с горячностью, с той страстной верой, с которой раньше, в детстве, он заступался за уличных котят и бился за справедливость во дворе. Только теперь его сила ушла не в кулаки, а в глаза, в исступлённое желание быть понятым.

Мол, мама знала, что в селе не каждый — человек. Мама вместе со священником искала способ извести тех, кто прятался под масками соседей. Мама боялась, потому что знала: только страх спасает тебя в этом селе. Мол, будешь бояться — тебя не тронут, потому что питаются страхом.

Света сначала задавала вопросы, потом смеялась, а потом плюнула. А что ещё оставалось? Как спорить с человеком, который говорит о страже у пруда, о существах, что не любят колокольный звон, о том, что соль — не для вкуса, а для защиты? Она спорила, пока могла, пока не почувствовала, что каждый её довод рассыпается под тяжестью уверенности брата.

И, в конце концов, решила продать дом. Не потому, что была безжалостной. Не потому, что не любила. А потому что спасала хотя бы себя. Кто-то должен