с огорода, с землёй под ногтями. Лица были разные, но взгляды одинаково острые — у каждого в глазах прятался один и тот же вопрос, одна и та же догадка, которую никто не хотел произносить вслух.

Дарья Андреевна и Родионович стояли в первом ряду — прямо у границы своего забора. Они не причитали, не суетились, а только смотрели на то, как огонь поглощает их баню. В их позах не было шока или тоски — только простое принятие свершившегося факта. Так смотрят не на пожар, а на расплату, на нечто давно ожидаемое, но всё равно горькое.

Вера вбежала в центр толпы, с трудом затормозила и остановилась, вдохнув полный гари воздух.

— Первый костёр Ивана Купалы, — буркнул где-то рядом Григорьевич.

Слова прозвучали неуместно — сухо, как треск самого пламени. Вера обернулась, ожидая увидеть насмешку или хотя бы тень иронии, но её не было. Григорьевич стоял рядом с Мариной, и та держалась за его локоть, как за якорь, а сам он вперился в огонь так, как будто ждал от него ответа.

— Не перекинется, — ответил кому-то голос Ярослава. — Ветра нет.

Он стоял на самом краю — не среди толпы и не внутри происходящего. Безучастный, недвижимый, с руками в карманах. Его лицо, как и прежде, оставалось пустым. Он просто наблюдал.

— И деревья далеко, — вторил ему егерь Лукич, поправляя ремень ружья.

Он-то тут откуда взялся?

— Да чего стоять, давайте расходиться, — послышался вдруг голос Харитона.

Как всегда — хрипловатый, уверенный, с налётом снисходительности — как у человека, который знает больше, чем говорит. Он, Соломонида и их дети уже были рядом — со своими правильными лицами и насмешливыми взглядами. В них не было ни намёка на импровизированный допрос в их доме, завершившийся всего несколько минут назад.

Как они так быстро пришли? Почему Соломонида снова румяная, почему она смотрит так просто и прямо, хотя ещё совсем недавно билась в истерике? Ответов не было. Лишь растущая в груди Веры дрожь.

— Да что с вами? — воскликнула Вера. — Давайте тушить! Почему вы просто смотрите?

Слова вырвались сами собой — бессмысленные, не пробуждающие никого, кроме неё самой. Голос был не её, она не чувствовала, как шевелит губами, но знала — звук идёт из её горла, срываясь и теряясь в окружающем безразличии. Толпа даже не шелохнулась — все смотрели в огонь.

На плечо Веры легла тёплая рука:

— Не надо, — сказал Серёга, ободряюще хмыкнув. — Давно пора. Хоть у кого-то кишка оказалась не тонка, чтобы это сделать.

Вера повернулась к нему, не сразу узнав. В его лице был покой, почти довольство, как у человека, скинувшего с плеч невыносимую ношу. Он смотрел на пожар без сожаления, напротив — казалось, можно было почувствовать, как от него исходит странное, необъяснимое в таких обстоятельствах удовлетворение.

Вера всматривалась и не верила, что это был Серёга, а не тень, не призрак, не кто-то другой, похожий. Серёга был трезв, и не осталось в нём ни следа той безысходной тоски, что Вера видела в нём там, у пруда, когда нашли тело Петра.

Вера вдруг поняла, что Серёга улыбается — ясно и широко, как не может улыбаться ни один здравомыслящий человек, наблюдающий за чужим несчастьем. Так может улыбаться только тот, чьё горе настолько глубоко, что другое в нём теряется без остатка.

Вера отпрянула от него и заскользила по толпе глазами. Невыносимо было стоять рядом, чувствовать исходящее от них спокойствие и понимать, что её собственное смятение здесь — неуместное, неразделённое.

Хозяева бани, Ярослав, Григорьевич и Марина безмолвствовали, Харитон что-то шипел Соломониде, а их дети и вовсе затеяли какую-то игру. Фёдор Лукич что-то рассказывал какому-то мужику — Вера с трудом вспомнила его. Борис, кажется. У автолавки видела.

На дороге, ведущей к холму, Вера увидела удаляющиеся спины двоих — высокой женщины в чёрной шали и маленького мужика, семенящего рядом с ней. Александра и Тихон. Они двигались медленно, но не колеблясь, как те, кто давно знает дорогу и не боится, что их кто-то окликнет.

Снова показались на мгновение — и удалились, как будто их это не касается. Как будто и не было их здесь вовсе, только память о них проскользнула сквозь дым и снова растворилась.

Аркаша прильнул к юбке стоявшей рядом с Верой Марты и тыкал в пламя пальцем, не говоря ни слова. В глазах мальчика отражались пляшущие языки огня, и этот отсвет делал его почти нереальным — смутным отголоском чего-то гораздо более древнего, чем он сам.

Были ещё люди, много, человек тридцать — те, кого Вера видела впервые, и те, с кем уже сталкивалась, но имён не знала. Всё село было здесь. Вера скользила взглядом по толпе и понимала: Димы тут нет. Ну, конечно.

В этом ей даже не нужно было убеждаться — она знала это с той же уверенностью, с какой понимала, что этот огонь теперь уже ничто не потушит. Он снова не знает, что делать? Снова не знает, как реагировать? Даже это не тронуло его невозмутимость, даже это не заставило забиться его заледеневшее сердце?

И он не появится. Он, как всегда, не там, где должен быть.

И вдруг Вера выцепила глазами фигуру, стоящую у забора заброшенного дома на другой стороне дороги. Она не увидела её сразу, а может, это голоса и лица односельчан вытеснили её из Вериного внимания.

В отдалении от всех, оперевшись на полуобвалившийся штакетник, стоял участковый Старченко и курил — с какой-то почти неестественной отстранённостью. Дым его сигареты лениво струился в насмешку над торопливым, жадным пламенем.

Вера даже не успела подумать, когда его успели вызвать. Пожарным надо было звонить, а не в полицию — его появление с этой точки зрения было нелогичным. И всё же, в этом почти случайном присутствии была зловещая закономерность. Вера сразу поняла, что он тут делает. Слишком красноречиво всё было, слишком на поверхности. Старченко кивнул ей, встретившись с ней взглядом, и через пару мгновений она уже оказалась перед ним:

— Это Вы? — скрипнул в разгорячённом воздухе её голос. — Это ведь Вы, да?

Она не знала, зачем спрашивает — всё и так было ясно. Ведь у ног Старченко, развеивая все разночтения, стояла металлическая канистра с бензином.

Старченко затянулся, выдохнул, и сигаретный дым поплыл в сторону пожара. Всё это было сделано слишком медленно, слишком спокойно, словно перед