– Знаю, – согласилась она, – но мне казалось, что ты все равно разглядишь во мне меня. Если кто-то и смог бы, то только ты.

– Уж слишком качественные у тебя пластические операции.

Мы нервно рассмеялись.

– Долгое время мне просто нравилось знать, что у тебя все в порядке. Я не собиралась вмешиваться. Но потом узнала, что не смогу иметь детей. И когда мой покровитель умер… думаю, тогда я и не выдержала. Слишком много всего. Я прошла по твоим следам в Сан-Франциско, разузнала о тебе у твоего первого парня. Начала навещать твою маму. А дальше, зная, что Альма сидит в тюрьме за чужую вину, а ты преспокойно проживаешь чужую жизнь… Мне показалось, будто ты мне должна. Тогда женщины по телевизору, в интернете начали наконец рассказывать свои истории, и я захотела той же справедливости для тебя, для твоей матери.

– Забрать твою личность придумала не я.

– Услышав, как моя мать отдала ее тебе, я поняла, что мне суждено умереть. Что я никогда не выберусь оттуда, если и дальше буду слушать мать.

Я вспомнила тяжелые детские истории Кристины, вспомнила, что с ней сделали. Как это перешло в болезнь. В потребность сохранить Селин безопаснее безопасного. А что может быть безопаснее смерти?

Хорошо бы нашелся хоть один человек, полностью виноватый, один по-настоящему злой человек, но все было не так просто.

– А теперь ты хочешь, чтобы я во всем призналась, сдалась с повинной. Ради чего? Чтобы теперь мои дети тоже страдали, росли без матери?

– Ты меня не слушаешь.

Я оглянулась и увидела, как мой муж выходит из машины с детьми, но сама последовала за Селин мимо стойки регистрации и в лифт, в ее номер на третьем этаже. Обычный номер, без балкона. Не так уж и высоко.

Я перешагнула через милые рюкзаки моих детей, через их одежду. На кровати были разбросаны раскраски.

– Я хочу все исправить. Но не знаю как, – призналась я.

Селин указала на стол, где уже стоял мой ноутбук.

– Я знаю.

– О чем ты говоришь?

– Ты это напишешь.

– Что напишу?

– Напишешь историю. Историю, которая освободит Альму. Вернет тебе твою личность, а мне – мою. Освободит нас всех. Ты единственная, кто может это сделать.

– Разве люди сумеют понять, почему я так поступила?

Тело ослабело; мой отец прохлаждался в «Джимми» рядом с коробкой на сиденье. Внутри коробки – безусловное подтверждение того, что я сделала.

Невольно вырвалось:

– А если у меня заберут детей? Я убила человека. Украла твою личность. Вдруг я сама опасна? – Но на самом деле я знала правду. Пережитое только добавило мне безопасности. Сделало более внимательным и усердным родителем. Хотя в итоге неусыпная бдительность привела меня в эту точку и дальше уже не продвинет.

Селин вздохнула.

– Я не предлагала написать правду, Клов. Я предлагала написать историю.

* * *

Селин ходила у меня за спиной, пока я печатала. Я не могла вспомнить, чтобы раньше она ходила. В нашем детстве она всегда полулежала в кровати, укрытая одеялами. Теперь она превратилась в оголенный провод. Время от времени заглядывая мне через плечо, она взвешивала написанное. Советовала убрать неудачную строчку. Добавить подробностей. И наконец, когда мне показалось, что текст состоялся, прочитала его целиком. Повернулась ко мне. Вид у нее был разочарованный. Рассказ получился неубедительным. Все было кончено. Про себя я гадала, как сообщить детям, что их мать может сесть в тюрьму и уже никогда оттуда не выйдет. Как рассказать им, кто я на самом деле, кто они на самом деле?

– Чего-то тут не хватает, – заявила Селин.

Я знала, что она права.

– Подожди-ка, – попросила я. – У меня есть идея получше.

Когда я ее изложила, Селин пришлось согласиться.

– Но с одним условием, – предупредила я.

Мне нужно было сначала встретиться с тобой.

* * *

На следующее утро в тюрьме я увидела тебя в белом хлопковом костюме-двойке. Хотя ожидала другого цвета: агрессивно-неонового или унылого.

Кожа у тебя была загорелая и морщинистая, лицо представляло собой карту того, что с тобой сделал отец. Все это отпечаталось там. Но ты сохраняла элегантность. Волосы, длинные и прямые, с пробором посередине, обрели цвет чистого серебра. Ты выглядела как целительница, как ведьма в пустыне. Твоя фирменная помада «дикая орхидея» была нанесена идеально, но рот стал другим, словно втянулся сам в себя.

Ты закрыла лицо руками, спрятавшись, как ребенок. Прятки. Родительница. Ты все еще принадлежала мне. Мой муж завис рядом со мной, бедняга, и на лице у него застыла дружелюбная улыбка, но осанка была слишком прямой. Он в первый раз встречался с тещей. Момент, который я никогда не представляла. Наши дети, казалось, чувствовали себя комфортно, даже скучали, уже побывав тут накануне.

– Привет, бабушка, – поздоровалась Нова.

У меня сжалось горло. Вот уж не думала увидеть тебя и свою дочь в одной комнате. Мне следовало дотянуться до тебя, попытаться тебя обнять, но нас разделяли океаны стыда, твоего и моего. Жажда почувствовать твою любовь, наконец заполучить тебя предательски скрывалась в глубине души. Но на этой жажде держался весь мой мир. И сейчас ты стояла передо мной, создательница этого мира. Моя мать.

Ты посмотрела на моего мужа, но не сделала ни единого движения, чтобы встретиться с его протянутой рукой. Он медленно опустил руку.

– Он бьет тебя? – спросила ты.

– Нет, – отрезала я. – Ни разу не поднял на меня руку.

Ты кивнула, как будто скептически.

– Пожалуй, я научилась не доверять мужчинам, – сказала ты. А я подумала, но вслух не сказала: «Давно пора». – Малыши у тебя красавчики. Очень напоминают мне тебя. Словно заглядываешь в прошлое.

– Я хочу помочь, – сказала я, – хочу тебя вытащить.

Ты кивнула.

– Я здесь на хорошем счету.

– Ну еще бы.

– Пойду куплю детям чего-нибудь перекусить, – нервно пробормотал мой муж. Он повернулся и пошел к торговым автоматам, где надолго застрял, позволяя сыну и дочке выбирать чипсы и конфеты. Еще во время поездки в машине у мужа словно сорвало клапан, и он никак не мог перестать плакать. Даже сейчас шмыгал носом, разрывая пакеты с лакомствами. Мои дети находились в тюрьме, навещали бабушку. Вот вам и все мои представления о нормальности.

– Я должна кое-что сказать, – прошептала я.

– Здесь нет приватности, если это что-то личное.

Я глубоко вздохнула, и рыдание сорвалось с губ.

– Прости, мама. Прости, мне очень жаль. – Как мало значило слово «прости». Каким бесполезным оно было перед лицом случившегося. Я могла бы попросить прощения тысячу раз, и это ничего не изменило бы.