готов. Полина села, сгребла к себе одеяло и поймала своё отражение в тёмном окне: круглые глаза, брови домиком, волосы дыбом с левой стороны.

— Маш, — позвала она в темноту, хотя Маша ещё утром уехала к сестре. — Ма-аш, я что, Холмс? Я Холмс!

Холмсом быть оказалось прекрасно ровно полторы минуты. Потом выяснилась досадная деталь. У сыщиков на этом месте всегда есть план, что делать с уликами, а у неё вместо плана семь котов, три синяка и парень напротив, которого она вообще-то считала своим…

* * *

В двести пятой Вероника развернула настольную лампу к себе. В жёлтый круг лёг раскрытый блокнот, личный, в клетку, отдельный от служебного с ведомостями и списками на этаж; за который она вторую неделю грызла себя сама. Батарея под окном щёлкнула и пошла греть, впервые с сентября, а Ника этого даже не заметила.

Она вела ручкой по строчкам и считала галочки, сбиваясь на десятках, так что пришлось начать заново. Сорок семь… Сорок семь записей за полтора месяца, все с датами, все в три-четыре слова, её почерком, в котором лишнего не водилось отродясь.

Прогресс нечеловеческий. За шесть недель человек так не перестраивается, тут работы на год, и то под тренером, каждый день. Синяки: сходят вдвое быстрее срока, проверено дважды. Проект слишком хорош, для первокурсника даже неприлично. И латынь. Откуда у парня, который путает аудитории на собственном этаже, латынь, да ещё такая, какой подписывают травы в старых лечебниках?э́

Серёжка-звёздочка задела шею, когда Ника наклонилась ниже к странице. Нашлись обе ещё утром, в блюдце на подоконнике. Сама же их туда с вечера и сложила, а после полночи не могла этого вспомнить. Вдела не глядя, между дверью и парой. Мысли в тот момент были заняты совсем другим…

Вчерашнего в блокноте не было: как она сидела на полу у двести седьмой в первом часу ночи, папку забыв в комнате, а заготовленную фразу потеряв ещё на лестнице, как он притащился серый от усталости и сел рядом на линолеум, как проболтали они минут сорок про полную чепуху, включая котов. Записать это ей было некуда. Графы для такого в её жизни не завели…

— Сорок семь, — проговорила она вслух и сама себя услышала. Ровно тот тон, каким вела разборы, отчего на этаже вздрагивали даже второкурсники. — Какие уж тут нарушения. Полноценное исследование.

А исследовательница, стало быть, она? Староста блока, человек с расписанием на месяц вперёд, сидит ночью при лампе над блокнотом, посвящённым одному конкретному парню. Замечательно. Просто замечательно…

Блокнот она закрыла, подержала в руках и раскрыла снова, на первой чистой странице, вывела сверху одно слово: «Гипотезы». Помедлила, разглядывая пустоту под ним, а потом вписала одну строчку, всего в несколько слов, и сама испугалась написанного, но всё-таки подчеркнула. Подумала и подчеркнула ещё раз.

* * *

Клуб опустел к девяти, а над дальним матом опять забыли погасить лампу, которая подрагивала, роняя на него зыбкий белый круг. В такой тишине слышно было, как в раздевалке капает из крана, не чиненного с прошлой зимы. Руководитель сидел на скамье у стеллажа с инвентарём, доставал маски из общего ящика по одной и водил по сетке тряпкой со спиртом, движением, заученным за тридцать лет. Справлялся он с этим и с закрытыми глазами, потому и думал совсем о другом.

Школа. Всё упиралось в неё.

Приёмам он выучит кого угодно за пару лет, было бы у человека здоровье и упрямство, а тут другое. Мальчишка читает намерение по чужому плечу раньше, чем противник тронет клинок, и держит дистанцию так, будто ему за неё когда-то серьёзно били. И останавливается ровно на волосок от той черты, где кончается спорт. В семнадцать лет такому взяться неоткуда. Да и в двадцать пять тоже.

Он ляпнул как-то «генетическая память» и остался бы доволен собой. Чушь. В генах лежат рост да плоскостопие, ремесло туда не запишешь.

Такое он видел один раз в жизни, ещё в девяносто пятом, в лагере под Сортавалой. Сухой старик-инструктор, которого все звали по отчеству и никто по имени, показывал вещи, каких не было ни в одном учебнике, а на любые вопросы отвечал одинаково.

Смотри руками, не языком.

Тот тоже никогда не объяснял, откуда это взял. Руководитель повесил маску на крюк, потянулся за следующей и решил, что все же лучше спрашивать не будет. Ответ возможно ему не понав

* * *

Коренастый, лет сорока пяти, стриженный коротко под машинку, загнал машину на дальний край парковки торгового центра, за границу фонарного света, заглушил мотор, а ладоней с баранки так и не снял. Далеко впереди, у светящихся дверей, парень в жилетке сгонял тележки в одну длинную гремящую змею и всё никак не мог её завернуть. Сухой, повыше и помоложе, сидел рядом вполоборота к окну, будто на низком старте, и краем глаза следил за напарником.

— Мазь работает, — начал коренастый. — Гире рёбра срастила за двое суток, а там три штуки было, я снимок видел.

— И пластинка работает. Гриша пять лет руку берёг, а вчера при мне поднял с пола ключи и даже не поморщился.

— Парню семнадцать, сирота, все что удалось найти.

Сухой помолчал, глядя, как ветер таскает по асфальту пустой пакет.

— Вот это и мешает, — уронил он. — Как. Откуда. Где он этому выучился. Мы поспрашивали по-тихому: детдом, школа, общага. Ни секции, ни учителя. Никто ничего не знает.

— Плохо это, — коренастый побарабанил пальцами по рулю. — Когда не понимаешь, откуда у человека товар, оно всегда плохо кончается.

— Или хорошо, — отозвался сухой, всё так же в окно. — Если товар этот только у него и больше ни у кого.

* * *

Вместо «здравствуй» Костя отобрал у меня сумку.

Ждал он у торцовой двери, притоптывая от холода. Добирался я через железнодорожную ветку, по щебню и мазутным шпалам, считая по дороге ангары, одинаковые до последней рыжей потёкшей полосы на стене; мой оказался третьим: ни вывески, ни окон, только фонарь над торцом. А позвали меня сюда с утра. Адрес да одно слово, «девять». На остальное Костя ответил тогда исчерпывающе: «на месте».

— В машину закину. С барахлом внутрь не ходят: засмотришься на бой, а карманы твои обчистят.

— И тебе доброго вечера. У меня всё чудесно, спасибо, что поинтересовался.

— У тебя через час всё будет не чудесно, — буркнул