ребру отдельно, уплотняя минеральную решётку слой за слоем, наращивая её там, где кость привыкла быть тонкой. Работа медленная и нудная, ведь кость спешки не терпит и растёт в своём темпе.

Двадцать. Восемнадцать.

Потом кожа, дерма, коллаген, вся эта живая выделка, которую я прошивал волокнами гуще и плотнее, чтобы удар оставлял синяк там, где раньше рассекал до крови. Мелкая кропотливая возня по всей площади тела, а жрала она источник ровно и жадно, вершок за вершком.

Пятнадцать. Двенадцать.

И новое: сухожилия кистей.

Весь вечер, между делом, я прокручивал в голове то, что вычитал днём в библиотечном атласе про сгибатели пальцев, апоневроз ладони и всю эту систему живых тросов, которой человек, оказывается, и держит рукоять. Пальцы тут почти ни при чём, усилие идёт от предплечья и передаётся через кисть. Если систему укрепить, хват становится мёртвым, его не выбить и не вырвать. Тронул я её осторожно, впервые, на пробу, укрепляя связку за связкой и слушая, как отзывается каждая. Отзывались они туго, будто им впервые за жизнь задали настоящий вопрос.

Восемь. Шесть.

На шести я остановился, потому что ниже нельзя, там кончается усталость и начинается то, после чего маги в моём прежнем мире иногда просто не просыпались… Комната, когда я открыл глаза, качнулась, встала на место, а руки на коленях лежали чужие и тяжёлые, с тонким звоном внутри.

Мёд я подтянул к себе и ел через силу, много, потому что на изнанке такой усталости сладкое становится приторным до тошноты. Источник дрогнул и пополз вверх туго. Восемь. Одиннадцать. Пятнадцать. На пятнадцати цветочная сладость упёрлась в потолок, дальше мёд уже не тянул, дальше требовался сон.

Я сидел на полу, слушая, как в теле оседает сделанное, как кость доводит начатое дальше уже без меня, и думал, что за одну ночь прошёл дорогу, которую прежний хозяин этого тела не осилил бы и за год честной качалки. И что платить за такие ночи придётся пустотой под грудиной, которую нечем заткнуть, кроме мёда и чужого варенья…

* * *

Интерлюдия.

Вероника сидела на полу коридора, у двери с номером двести семь, подтянув колени к груди. Линолеум холодил даже через джинсы, лампа под потолком гудела и через раз подмигивала, а из-под двери двести восьмой пробивалась музыка, потому что у Полины с Машей вечер, как всегда, заканчивался позже, чем у остального этажа. Постучала она один раз, коротко, ещё в начале первого. За дверью никто не отозвался, хотя понизу тянулась полоска света, так что ждать она осталась на полу. Блокнот лежал рядом на линолеуме, закрытый; за весь этот час она к нему так и не притронулась.

Серёжек в ушах не было, а обнаружила она это час назад, машинально коснувшись мочки, и так и не вспомнила, куда их дела. Сняла? Обронила по дороге? Странным образом её это не встревожило совершенно. Обычно она замечала такие вещи первой, вообще всё замечала первой, на том и держалась вся её жизнь, аккуратно разложенная по пунктам с примечаниями.

Фотографию прислала Полина, без спроса, как присылала всё на свете. Кадр из собственного видео, а следом четыре голосовых, в которых пересказала турнир от первого удара до последнего слова. Слушать пересказ пришлось потому, что пойти сама Ника не сумела: собиралась ещё с понедельника, да в шесть старост собрали по итогам модуля, деться было некуда. На снимке парень в маске держал другого за шею, а весь зал вокруг застыл на полушаге. Экран она гасила и разблокировала снова, хотя кадр выучила уже наизусть. Так и просидела над ним весь вечер, пока на собрании обсуждали ведомости. Как он это сделал, она понимала: физическая форма, аномальный прогресс, всё уже записано у неё в наблюдениях. А вот как он потом остановился? Это ей и не давалось. Остановиться на таком движении, кажется, вообще невозможно. А он остановился и ещё маску с пола поднял.

Это её сюда и привело: к чужой двери, поздно и глупо, без единой заготовленной фразы. Странность его не пугала нисколько, странное она бы описала и успокоилась бы к утру. А вот от собственной затеи её потряхивало: ей хотелось с ним поговорить. Просто поговорить, за так. И вот для такого в её списках графы не нашлось…

Скрипнула на лестнице ступенька, в глубине коридора послышались шаги, тяжёлые и шаркающие. Его.

* * *

Медовую тошноту я запил водой на общей кухне, где под лампой сохла чья-то забытая кастрюля, и потащился обратно на свой этаж, придерживаясь за перила. Ноги после ночной работы слушаются с задержкой в полсекунды. У двери двести седьмой, прямо на линолеуме, я разглядел девушку: тёмный хвост, колени подтянуты к груди.

Староста блока Вероника.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в руках у неё, впервые за всё наше знакомство, не было ни папки, ни листка с моими нарушениями.

Глава 17

Котов на крыльце стало семеро.

Полина растянула снимок двумя пальцами и пересчитала заново, тыкая ногтем в экран: раз, два, три… семь. Спать она собиралась ещё в одиннадцать. К половине второго лежала поперёк кровати, свесив голову к полу, и гоняла галерею большим пальцем, от старых фоток к свежим. За стенкой у соседей бубнил сериал, третью серию подряд. Ей это даже не мешало.

Вот тут один. Рыжий, и очень, сидит на верхней ступеньке и щурится в камеру с таким видом, будто это он её снимает. Через неделю на том же крыльце их уже трое. Ещё через две их стало пятеро, вповалку, лапа на лапе, как брошенные сушиться варежки. А сегодня утром семеро, причём седьмой в середине белый и вымытый, среди уличных как барин среди мужиков.

Дальше пошли кадры без котов. Вот к ним она даты подписывала честно, по-отличницки, хотя отличницей сроду не была. Двенадцатое: у соседа из двести седьмого пол-скулы лиловым затянуто. К пятнадцатому скула как с обложки, чистая то есть. Костяшки, сбитые в среду до черноты, к пятнице опять гладкие, она специально подкараулила и сняла, делая вид, что снимает подоконник. А в самом конце галереи лежало вчерашнее видео с турнира. Двигался он там так, как в сентябре не двигался вообще. Тогда этот же парень пыхтел на третьем этаже и держался за перила, а физкультуру ему ставили из жалости…

Слишком много совпадений. Слишком, слишком много…

От этой мысли внутри поднималось щекотное и азартное, как перед контрольной, к которой ты вдруг оказался