толкнул сильно, от души, так что пятка моя проехала по мату. Той же рукой он уже заносил кулак.

А дальше сработало то, чему в клубах не учат.

Бьющую руку я перехватил у запястья раньше, чем додумал, крутанул её на излом, ушёл ему за спину и вёл вторую ладонь к горлу, заводя голову назад, в ту единственную точку, где шея ломается легко и тихо. Старая работа, поставленная далеко от матов и секундомеров…

Звук из зала выключили разом. У стойки поперхнулись на полуслове, с лавки на пол грохнулась чья-то маска. В этой тишине до меня и дошло, кого я держу.

Руки продолжали начатое ровно и деловито, доводя приём до конца, и осадил я себе сам, изнутри, как коня уже на скаку. Под маской стало жарко и мокро, спину от загривка до поясницы свело. Сердце наконец догнало происходящее, ударив три раза подряд.

Мальчишку я держал. Лет восемнадцать, папины часы, гладкая кожа, пульс частит у меня под пальцами от чистой обиды, потому что бояться по-настоящему он ещё не научился. Настоящего боя он, похоже, в жизни не видел и понятия не имел, что стоит в полусекунде от того, чтобы больше уже никуда никогда не опаздывать…

Пальцы я разжимал медленно, по одному, будто отлеплял их от чужой шеи. Отпустил, отступил на шаг и стянул маску, чтобы он видел моё лицо целиком.

— О, — сказал я, и вышло у меня тепло, обрадованно, будто я встретил старого приятеля в чужом городе. — Импотентик. Это ты!

Он побелел, теперь уже от страха. До него дошло, что сейчас произошло, дошло всем телом, минуя голову. Затрясло его мелко и часто, как собаку, мимо которой в сантиметре пронеслась машина. В столовой я закопал его словом при трёх десятках свидетелей. Теперь он и сам почувствовал, чем я мог обойтись вместо слов.

Королёв попятился, наткнулся лопатками на стойку, оттолкнулся и побрёл к выходу, а маску, которую всё ещё стискивал в кулаке, бросил на пол у самых моих ног. Задумывалось, надо полагать, гордо, а вышло по-детски.

Я нагнулся, поднял её и повертел в руках. Дорогая работа: сетка плотная, подбородник кожаный, такую надо заказывать и ждать месяц.

— Хорошая маска, — бросил я в спину уходящему, вешая её на стойку рядом с остальными. — Жалко ломать.

Слышал это, разумеется, весь зал, который полсекунды молчал, а потом выдохнул и загудел разом. И сквозь этот гул, расталкивая старшекурсников с грацией тарана, ко мне пробилась Полина с телефоном в вытянутой руке.

— Я СНИМАЛА, — объявила она так, будто за окном начинался конец света и она успела занять лучшее место. — Са-ава! Я ВСЁ сняла. Ты вообще понимаешь, что у меня сейчас на телефоне? Ты понимаешь⁈

— Понимаю, — кивнул я. — Компромат.

— Это ИСКУССТВО! — Телефон она прижала к груди обеими руками, точно его собирались отнимать. — Ты его вот так… а он маску… а ты «жалко ломать»… Маша это должна увидеть. Все это должны увидеть. Человечество это должно…

— Полина.

— Что?

— Не всё человечество.

Она уставилась на меня так, будто я предложил ей вырвать себе сердце и сдать в гардероб. Телефон, впрочем, немного опустила. Совсем немного, на палец, и то, подозреваю, из вежливости.

Руководитель поймал меня уже у раздевалки, дождавшись, пока последние разойдутся и рядом никого не останется. Постоял, разглядывая меня сверху вниз, как вещь, в устройстве которой ничего не смыслят, а выкинуть жалко.

— Я не знаю, кто тебя учил, — выговорил он наконец негромко, растеряв всю свою командную хрипотцу. — И спрашивать не стану, вижу же, что не скажешь. Но того, что ты делаешь, тут делать больше некому, у тебя это…как искусство выходит. Такое тут надо.

Он помолчал, пожевал губами, решая, говорить или обойтись.

— И научись останавливаться раньше. До того, как возьмёшь человека за шею. Понял меня?

Он был прав, и настолько, что отвечать шуткой мне расхотелось…

— Понял.

— Вот и славно. — Он хлопнул меня по плечу, по-свойски, и ушёл переставлять стойки, а я побрёл собирать сумку.

Ужинал я в столовой один, к самому концу раздачи, когда посудомойка уже гремела тарелками, а уборщица составляла стулья на дальние столы. Гонял по тарелке макароны, прикидывал, хватит ли меня сегодня на ночную смену. Тут-то телефон в кармане и дёрнулся. Костя, одно слово и адрес.

«Ждут».

Вот, значит, как это выглядит. Ждать они не приучены, Костя же предупреждал… Макароны я дожевал стоя, закинул сумку в комнату, перебрал, что из моего хозяйства стоит взять с собой, а что лучше оставить дома, и вышел в ночь.

Адрес вывел меня на задворки торгового центра. Парковку я пересёк по разметке, стёртой до серого, мимо мусорных баков и мимо тёмного седана, стоявшего под единственным работающим фонарём и вымытого до того блеска, при котором машины уже только позируют. Впереди, в тёмном торце здания, светилось одно окно кафешки. Костя ждал у крыльца и катал в пальцах сигарету, так её и не прикурив.

— Я до двери, — предупредил он, когда я подошёл. — Дальше сам. Меня там нет.

— Понял.

— И это. — Сигарету он всё-таки сунул обратно в пачку. — Говори меньше, чем думаешь.

Он показал глазами на дверь и ушёл вдоль ограды, в темноту.

Внутри половина стульев стояла на столах ножками вверх, у стойки мельтешил экран телевизора с выключенным звуком, а нужных мне я вычислил сразу. За угловым столом, спиной к стене, сидели двое.

Я, каюсь, ждал цепей, наколок и той показной жести, которой пугают в кино. Ничего этого не оказалось и близко. Двое мужиков в неброских куртках, старший с тяжёлым спокойным лицом человека, привыкшего решать за столом, второй помоложе, при нём. Перед обоими стыл нетронутый кофе. Деловые. Эти пострашнее всяких цепей, считают долго и молча.

Я сел напротив и выложил руки на стол. Официантка ко мне не подошла, и это сказало о заведении больше, чем вывеска.

— Мазь, — уронил старший вместо приветствия. — Откуда?

— Рецепт.

Он изучал меня, не мигая, секунд десять.

— Рецепт, который сращивает рёбра за два дня. Человеку, которому их сломали три штуки. Ты сам-то понимаешь, что этого не бывает?

— Хороший рецепт, — отозвался я и позволил себе улыбнуться.

Улыбки он мне не вернул. Зато второй чуть подался вперёд, и я увидел, как он кладёт правую руку на стол,