На «Савке» у меня дёрнулось внутри, коротко и мерзко, ровно как тогда, над сложенным вчетверо листком. Ну надо же, отозвалось… Дрянь эту я придавил, не разглядывая, и вернулся к делу.

А дело было простое: смотреть. Обычные парни, каких в подвале по десятку на любом вечере, куртки с рынка, стрижки машинкой, разве что эти при исполнении. Диагностикой я прошёлся по обоим, пока они подходили. У первого колени стёрты, как у грузчика предпенсионного возраста, хрящ в левом почти вышел весь, и печень давно просит пощады. У второго старый перелом предплечья, сросшийся криво, отчего кисть к утру немеет, а локоть до конца не разгибается. Оба тяжелее меня раза в полтора и здоровее втрое, чего уж там. Зато медленнее, чем сами о себе думают.

Варианты я перебрал, как перебирают инструмент в сумке, прежде чем лезть в рану. Драться в открытую глупо. Их двое, а дыхалки моей хватает на пару минут с хвостиком, после чего я начинаю ловить воздух ртом, и вот тогда меня и уложат. Шуметь глупо вдвойне: общага в тридцати метрах, окна светятся, на крик сбегутся студенты, кто-нибудь вызовет полицию, приедет Дронов, и папка, которую он недавно закрыл, ляжет ему на стол уже навсегда. Значит, тихо и быстро.

Сначала-то я дал им шанс уйти. Тепло из голоса я убрал, даже не думая, и вышло буднично, как на обходе.

— Левое колено у тебя держится на честном слове, — сообщил я первому. — К весне сядешь на костыль, если так и будешь стоять по вечерам. И печень пожалей, ей уже тяжело.

— Чего-о? — Он моргнул.

— А у тебя, — я чуть повернул голову к тому, что за плечом, — предплечье срослось криво. Кисть немеет к утру, локоть не разгибается. Правильно говорю?

За спиной стало тихо на два вдоха.

— Идите домой, парни, — посоветовал я. — Я вас не видел, вы меня не нашли.

И ведь сработало. Тот, что с коленом, переступил и покосился на напарника, а по лицу у него прошло сомнение, он-то ждал, что мальчишка заорёт или затрясётся, а мальчишка стоял с пакетом из магазина и разговаривал как врач на приёме, называя вслух то, чего знать не мог.

Только у них была работа, а за работу платят. Тот, что с коленом, вздохнул, будто это я его утомил, и потянулся ко мне рукой.

Ну, я предлагал…

Руку его я встретил сам и подал плечо ближе, потому что касание мне и требовалось. Пальцы я положил ему на шею сбоку, под самое ухо, где нервный ствол идёт неглубоко под кожей. Туда и вбросил импульс. Ничего красивого, короткое замыкание в чужой линии, и всё. Гирю в подвале я разбирал торцом болванки да анатомией, четырьмя касаниями по счёту, а тут четырёх мне никто дать не собирался, вот я и добавил в одно касание то, без чего обошёлся тогда.

Выключило его разом, будто выдернули вилку из розетки. Судорога прошла от шеи в плечо и дальше вниз, пальцы у него разжались, колени сложились, и осел он на асфальт кулём, а глаза сделались пустые и мутные. Потом его повело набок, скрутило сухими рвотными позывами, и он упёрся ладонью в бордюр.

Второй ещё только разворачивался на хрип. Пакет я выпустил из левой на асфальт, шагнул к нему сам, поймал за предплечье, то самое, кривое, и положил пальцы в сгиб локтя, а другой рукой достал под ключицу. Он успел выдохнуть половину слова и сложился тише да аккуратнее первого. Я уже сообразил, сколько лить маны.

Постоял я над ними, дыша ртом, и посчитал. Через полчаса оба встанут, к утру будут как новенькие, разве что голова поболит и во рту будет погано. Знал я это ровно настолько, насколько знал, что вообще делаю, а делал я, честно говоря, по наитию: нервы так и остались единственной системой, в которую я за всю практику толком не лазил, чинить их доводилось редко, а глушить незачем. Вышло, хотя могло выйти куда хуже, и вот об этом я думать не стал…

Добивать было некого и незачем, так что подобрал я пакет, отряхнул колено и ушёл дворами, быстрым шагом, глядя прямо перед собой.

Дома, заперев дверь и не зажигая верхнего света, я первым делом послушал себя. Шесть процентов. На перелом у меня уходит два-три, а тут я выложил восемь на двоих здоровых мужиков, которых требовалось всего-навсего вырубить. Работа подмастерья: вслепую и с перерасходом, лишь бы наверняка. Яйца, разумеется, оказались всмятку все десять, а это, между прочим, треть моих последних денег…

Банку Тамары Ильиничны я откупорил тут же и умял четыре ложки подряд, слушая, как под грудиной занимается тепло.

— Спасибо, Тамара Ильинична, — сказал я в темноту.

Осталась от всего этого досада, и никакого «за что мне это». Пришли и пришли, дело житейское, у них служба, у меня своя. Костя, выходит, ту записку читал неправильно. Люди покрупнее спрашивают про мазь, а эти двое явились с «Савкой», которую никакой мазью не объяснишь. Скверно было другое: очнутся эти двое и пойдут докладывать, а доложить им есть о чём. Мальчик валит с одного касания, чего мальчику по всем правилам уметь не положено… Всю осень я старался не светиться, а тут за две минуты подсветил себя во весь рост собственными руками. И ведь выбора у меня не было, если разобраться, что обиднее всего.

Ещё я поймал себя на одной глупости. За эти недели, среди студентов, котов, мёда и Полининых сторис, я отвык, что за человеком приходят и вот так, буднично, за деньги, с двух сторон.

Воскресенье ушло на конспекты и ночную смену, продолжения не последовало, никто не постучал и не встал под окном, а в понедельник за завтраком меня разоблачила собственная футболка.

В столовой гудело ровно и сонно, звякали подносы, шкворчало масло на раздаче, где тётя Валя доложила мне лишний черпак каши, за что я ей между делом подогрел застуженную поясницу градуса на полтора. С этим полным подносом я двинулся в свой угол и притормозил у стойки, зацепившись взглядом за отражение в мутном стекле буфета.

Смотрел оттуда не совсем я.

То есть я, конечно, никуда не делся, вот только плечи у той фигуры разошлись куда шире, чем полагалось этому телу от природы, футболка на них тянулась там, где раньше висела мешком, а из рукавов торчали руки, ставшие за полтора месяца из