щёлкнул сам по себе. Ника сидела насупившись, глядя в столешницу поверх кружки, пила мелко, по глоточку. Я переворачивал страницы и в её сторону не смотрел вовсе, потому что она пришла сюда с документами, а сидела с пледом на плечах. Любой мой взгляд превратил бы это в событие.

— Ты… занят? — спросила она наконец, тихо, не поднимая глаз.

— Угу, — отозвался я так же тихо и перевернул страницу.

Больше она не спрашивала. Ещё минут через пять кружка опустела, и Ника поставила её донышком точно в мокрый круг, который сама же и оставила на столе, и поднялась. Взялась за край пледа, чтобы стянуть его с плеч и сложить.

Едва под моей рукой шелестнул лист, она замерла, а я затылком чувствовал, как она ждёт, чтобы я разрешил или отказал, дал хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. Любое моё слово стало бы ей опорой, а без него выходило, что решать придётся самой.

— Бери с собой.

— Верну завтра, — обронила она.

Я кивнул, головы не поднимая, а у двери она обернулась.

— Это не значит, что нарушений стало меньше.

Договорила она севшим от кашля голосом, тише и мягче, чем, по всему видно, собиралась. Сама это услышала и поджала губы. Серебряные звёздочки качнулись у неё в ушах и блеснули на свету из коридора мелко и колко, будто снежинки, налетевшие на воротник; дверь закрылась.

С пледом.

Я послушал, как она дотопала до двести пятой и как там щёлкнул ключ. Унесла, ну и ладно. Будем считать, что плед теперь её, а возвращать она его будет… никогда. Завтра окажется, что сначала надо постирать, потом высушить, потом у неё зачёт, а через неделю в её блокноте заведётся отдельная графа, где эта шерстяная зелёно-коричневая тряпка пройдёт как временно переданное имущество, с датой, номером и подписью в двух экземплярах. И пусть себе проходит…

Наутро я столкнулся с ней на лестнице между вторым и третьим, в самой толчее, когда весь блок ломится вниз к первой паре. Ника поднималась против потока, с папкой под мышкой, прямая, застёгнутая под горло, и цвет лица у неё был вполне человеческий. Я всё-таки мазнул по ней чутьём мимоходом: бронхи чистые, отёк сошёл, температуры нет.

— Денисов.

— Доброе утро.

— Чай был… — Она поискала слово и нашла то, которое ни к чему её не обязывало: — Приемлемый.

И прибавила, уже через плечо, поднимаясь дальше:

— Видимо, я просто переутомилась. У меня хороший иммунитет, я редко болею.

Начинающийся бронхит, тридцать восемь и два, обезвоживание и девушка, которой по всем здешним законам полагалось лежать пластом дня три, с горчичниками и справкой. Вылечено кружкой чая за одну ночь. Приемлемый, значит…

И вот это веселило меня всю дорогу до корпуса. Человек ведёт на меня досье, а собственное ночное выздоровление спокойно списывает на иммунитет и закрывает папку. Себя она в свою же картотеку не заносит.

Про плед она смолчала и оставила его у себя…

* * *

Куратор поймал меня в четверг у гардероба, где я как раз выдирал куртку из чужих рукавов.

— Денисов! Как тебя… э-э-э… да, ладно, не важно, Денисов в общем. Стой. Никуда не уходи, у меня тут… — Он сбился, поправил очки и начал заново: — Проект твой. По фитотерапии. Я его показал. Ты не сердись, я показал.

«Не сердись» в его исполнении означало, что показал он его уже всем, до кого мог дотянуться, и теперь ищет, кому бы ещё. Куртку я так и понёс в руке, потому что он тащил меня за рукав через двор, в старый корпус, к медицинскому блоку, всю дорогу перебивая сам себя, сначала про то, что вытяжки в моей таблице расписаны как в фармакопее, потом про какого-то Льва Борисовича, потом опять про вытяжки.

В медблоке пахло спиртом и мастикой, и я вдохнул глубже, чем собирался. Запах здешний, чужой, а узнаётся сразу, лазарет он и есть лазарет. Куратор проволок меня по коридору мимо стендов про прививки и втолкнул в первую же дверь. Кушетка под потрескавшейся клеёнкой, ободранный ростомер, шкаф с картонными папками до самого верха. Всё тут стёрлось ровно так, как стирается вещь, которой работают каждый день, и мне это сразу понравилось. На подоконнике в банке из-под майонеза сидело алоэ, обкромсанное с одного бока, потому что кто-то тут регулярно лечился по-домашнему.

Хозяин кабинета оказался мужчиной лет пятидесяти, в халате поверх свитера. Руки я, по всегдашней своей привычке, разглядел раньше лица: ногти острижены под корень, кожа на тыльной стороне сухая, стянутая мытьём по сорок раз на дню. Годы стоячей работы лежали на нём честно, и я их видел все наперечёт, поясницу, шею, левое колено. Пальцы бы приложить на минуту, и человек до конца зимы забыл бы, что у него есть больная спина. Пальцы я оставил при себе.

Он листал мою распечатку, отчёркивая на полях карандашом, и поздоровался, только дочитав страницу до конца. Сесть он мне тоже забыл предложить, а я напрашиваться поленился, так что стоять пришлось у кушетки, перекинув куртку через локоть.

— Ваша? — бросил он, не поднимая головы.

— Моя.

— Почему вы дали шалфей в водном настое, а не в спиртовой вытяжке?

— Потому что нужное мне из шалфея в воду идёт нормально, а спирт тянет за собой лишнее, — пояснил я. — На больное горло спирт лить незачем, а если человек пьёт четвёртую кружку за день, лишнее у него накопится.

Карандаш замер.

— А дозировки откуда?

Вот тут я едва не прокололся. Дозировки я знал руками, потому что отмерял их столько раз, что промахнуться уже не сумел бы. Здешнего ответа на такой вопрос нет вовсе, поэтому я пожал плечами и ответил как можно будничнее, чтобы в словах не отдавало опытом.

— Считал по массе тела. И читаю вдовбок много полезного.

Он снял очки, помял переносицу и смерил меня уже другим взглядом. Так он мог бы разглядывать незнакомый инструмент, впервые взятый в руки: откуда у этой штуки такой баланс?

— Глубокие знания для семнадцатилетнего, — заметил он и вернул очки на нос. — Хорошо. А где вы это готовите?

— В смысле?

— В прямом. — Карандаш он опустил на стол. — Настой ваш. Мазь, я так понимаю, тоже имеется, вон у вас в таблице основа на мёде. Посуда какая, чем моете, где храните, сколько оно у