спрашивали про погоду. Я моргнул, и парк вернулся весь сразу. Ограда, такса, дым, Полина. Пальцы были ледяные, во рту сухо и горько, а сам я стоял вполоборота к деревьям, развернув плечо на звук. Проделал я это, пока меня тут не было, секунды четыре, не больше. Хлопушка, бумажная, я и тогда знал, что бумажная, и это ничего не меняло…

— Да так, — я разжал кулак и отмахнулся как можно легче. — Призраки прошлого…

Сказал и сам услышал, как это прозвучало. Тьфу!

Полина держала меня взглядом ровно секунду. Глаза у неё стали совсем взрослыми, куда взрослее, чем ей полагалось. Приготовился я к вопросу, к любому из тех, что тут напрашивались.

Спрашивать она ничего не стала. Набрала воздуха, включила свою фирменную лампочку на полную яркость и объявила на весь парк, так что такса шарахнулась:

— Ну ты если что знай! Я ВСЕГДА РЯДОМ!

«Всегда» вышло громче, чем требовалось, куда громче. И она подмигнула, играя откровенно, с нажимом, за которым читалось: я всё видела, я не спрашиваю, но я тут. У меня в поле так умели только лучшие из сестёр.

— Учту, — буркнул я.

— Учти-учти! У меня тут, между прочим, — она выудила из кармана помятую шоколадку, — одна осталась. Тебе оставила.

Ответить было нечем, так что я промолчал. Полина разломила шоколадку пополам прямо в обёртке, сунула мне половину, взяла под руку и потянула дальше по аллее, договаривая про свое новое увлечение, какие-то там форумы всякого городского бреда, как я понял.

Свою половину я доел по дороге на парковку за торговым центром, куда мне к восьми велено было прийти одному. Место они выбрали грамотно. Асфальт пустой, за спиной у меня глухая стена с рампой, впереди до самой дороги открытое поле, где и кошке не спрятаться. Тёмная легковушка стояла с заглушённым мотором и включёнными габаритами. Когда я подошёл, обе передние двери распахнулись разом.

Коренастый, лет сорока пяти, стриженный под машинку, выбрался из-за руля, качнув машину. Второй, сухой, повыше и помоложе, вылезал долго и лениво, будто ему всё надоело ещё в прошлой жизни. В кафешке разговор вели другие, тот тяжёлый из-за стола да Гриша. Значит, моё дело подняли этажом выше. Мерку я снял на подходе, по старой выучке. У коренастого гуляет давление и печень работает через силу, а у сухого всё в порядке, кроме давнего перелома ключицы. Здоровый мужик, и опасен как раз он.

— Товар работает, — сказал коренастый, выкладывая слова по одному. — И мазь, и пластинки. Гриша тебе свечку готов поставить, он с рукой пять лет мучился, а теперь ложку держит нормально. Мы люди простые: что работает, то и берём. Поэтому предложение такое. Всё, что делаешь, идёт только нам. Больше никому, ни на сторону, ни бабкам твоим на рынке. Берём весь объём и платим вдвое.

Предложение хорошее, ровно настолько хорошее, чтобы через полгода я сидел на цепи с золотым ошейником и объяснял, почему в этом месяце сделал мало…

— Нет.

Пауза вышла долгая. У входа в центр гремели тележками, собирая их в ряд, и по пустому асфальту звук разносился далеко.

— Нет, — повторил коренастый, пробуя слово на вкус.

— Условия у меня другие, — продолжил я так, будто мы обсуждали цену на мёд. — Делаю что считаю нужным и продаю кому захочу. Вы у меня клиент особый: пока товар есть, получаете вы и вперёд остальных. Единственным клиентом вы не будете. Взамен с вас две вещи. Материалы, которые я назову. И никаких вопросов, откуда и как.

Коренастый двинул челюстью. Понравилось ему это примерно никак. Понимал я его прекрасно, ведь условия он привык ставить сам, а когда их ставят ему, полагается объяснить собеседнику, как он неправ. Объясняют такое обычно руками.

— Пацан, ты вообще понимаешь, с кем…

— Понимаю, — перебил я. — И вы понимаете, с кем. Иначе бы просто забрали, а не приехали разговаривать.

Вот тут сухой отклеился от крыла. Он обошёл капот, вынул из кармана мою медную пластинку и поднял к фонарю. По бороздкам потёк свет, знаки на секунду проступили чётко.

— Аналогов нет, — проговорил он. — Мы искали. Ни у кого ничего похожего, ни за какие деньги. — Он опустил руку. — Принято. Пока.

Слово это он положил аккуратно, ребром, чтобы я на него как следует посмотрел.

— Пока, — согласился я. — И мы оба знаем, что это значит.

Дёрнулся уголок рта. Голову он наклонил коротко, по-деловому, а всё-таки с уважением.

— Список давай.

Я выудил из кармана тетрадный лист. Он развернул его, пробежал глазами и приподнял бровь.

— Медь листовая, серебро, воск, спирт, резцы… Банки стеклянные с крышками, аптечные, двадцать штук?

— Двадцать. И спирта побольше.

— Варенье закатывать собрался?

— Вроде того.

Он хмыкнул и убрал лист в карман, а тот, что за рулём, разглядывал нас с видом человека, которому в его собственном доме переставили мебель. Уходя, я не оглядывался, хотя между лопатками свербело всю дорогу до угла. Обернуться значило показать, что жду удара… но для этого у меня есть диагностика. В спину целителю хрен зайдешь!

Уговор получился так себе, на «пока». Зато у меня будет медь и стекло со спиртом, и грело меня в тот вечер именно это.

Домой я вернулся в десятом часу и дверь открывал тихо. После ветра на парковке комната показалась душной и тёплой до неприличия. Дима спал, накрывшись с головой, на моей подушке расположился рыжий, а серый с белым пятном на груди нёс вахту на подоконнике между банками с мёдом. Верхний свет я зажигать не стал, обошёлся лампой и сел за стол.

Стопку пришлось откапывать из-под трав. Методичка и пачка журналов по фармакогнозии, перетянутая бечёвкой, лежали там с октября, когда куратор всучил мне всё это со словами «добавь раздел по микробиологическому контролю», а я поблагодарил, дотащил до комнаты и придавил сушёной ромашкой. Весила стопка ровно два кирпича, я прикинул её на руке, пока снимал бечёвку.

Читаю я в этом мире всё с телефона и до сих пор считаю эту светящуюся штуку главным местным чудом. А тут в руках лежала бумага, шершавая, с загнутыми уголками и чужими карандашными пометками на полях: восклицательный знак, «см. Кох», «а если сырьё с рук?». Разворот я придерживал старой хваткой, чтобы не захлопывался.

Обсеменение оказалось вещью простой, всего лишь счётом того, сколько живого сидит