Дима напротив мазал хлеб смородиновым вареньем, которое ему передала мама.

— Какое там чудо, — рассудил он, не отрываясь от хлеба. — График закупок. Привоз во вторник, значит, в четверг котлеты.

— Зану-у-уда, — пропела ему Полина и отобрала половину хлеба.

Про парк она с того дня ни разу не заговаривала, даже намёком сбоку, зато каждое утро сидела рядом и трещала за двоих, пока я ел.

Дальше тянулись пары, а после обеда практикум, где я теперь мыл руки перед каждой банкой и кипятил стекло по двадцать минут от закипания, чем заработал у соседей по столу репутацию человека с приветом. Пусть. Две жизни я резал и штопал грязными руками, ничего об этом не зная, и хватит с меня.

Нику я поймал у лестницы между второй и третьей парой, в самой гуще потока, который валил сверху. Точнее, это она меня поймала, а я сделал вид, что шёл именно сюда. В спину меня за это время успели пихнуть дважды, рюкзаком.

— Со следующего модуля берут на практику при клинике, — отчеканила она. — Четыре места на поток. Я иду первой.

— Было бы странно, если бы второй.

— Считай это предупреждением, Денисов, обсуждать тут нечего. — Она помолчала и добавила тише: — Вторым пойдёшь ты. Если сдашь микробиологию, а то руганья там было не мало…

— Сдам, — пообещал я.

К сорока семи записям она так и не вернулась, хотя обещала. Разворачиваясь к лестнице, она качнула головой, и я успел разглядеть у неё в ушах две маленькие серебряные звёздочки. Ровно те, что были на ней в первый мой день, когда мне зачитывали пункт про опоздания. Сердечки показались один раз и уехали обратно в коробку. Ну и ладно, звёздочки ей идут больше…

Суббота уходила на рынок. Я проходил ряды насквозь, выкупал у пасечника три банки цветочного, торговался с бабками за травы и садился за свой край прилавка, где очередь по номеркам железной рукой держала Тамара Ильинична и чужих ко мне не подпускала. По будням клуб, а со склада позвали один раз, я отработал и ушёл, не дожидаясь конца. Савкой меня после разговора с Кирей никто не окликал, и не было ни записок под дверью, ни людей у баков. Вот эта тишина мне как раз не нравилась. Молчат обычно ровно до тех пор, пока не решат, что со мной делать…

Вечера я оставлял себе: сдвигал лампу к краю стола, раскладывал медь, разливал мазь по банкам. Никто мне не мешал, кроме кота, который считает подоконник с мёдом своей вотчиной.

На фронте я как-то поймал себя на мечте о дне, когда ничего не происходит: ни прорыва, ни носилок. Стыдная мечта для лекаря моего ранга, я тогда её от себя отогнал. Так вот он, этот день, и теперь он у меня каждый, скучный и прекрасный. За всю осень меня ни разу не подняли ночью криком «лекаря сюда!».

Третий вечер подряд я просиживал над медью.

Пластинку, тяжёленькую, с ладонь, я уложил на сложенное вчетверо полотенце, чтобы не ездила по столу. Дима спал в наушниках, серый полосатый устроился между банок и следил за резцом, лампу я сдвинул к самому краю и перехватил резец, как перо. Дома такую вязь били серебром по борту носилок, чтобы человек доехал до палатки живым.

Привычное обезболивание у нас вырезал бы любой недоучка со второго курса. Фельдшерский уровень, если честно. А регенерация штука другая: замкнутый контур, три оборота с внутренним узлом, и на кривой стежок тут права нет. Стоит ошибиться, медь нагреется под пальцами, вязь поведёт всю целиком, а начинать придётся с новой заготовки.

Оставалось шесть насечек. Резал я их одну за другой, продувая пыль и проверяя глубину ногтем. Последнюю дорезал во втором часу ночи, когда ладонь занемела и стала чужой, а спину ломило так, что разогнулся я не с первой попытки. Пластинку эту обтёр рукавом, положил на ладонь и толкнул в медь каплю силы, самую обычную, ровно такую же, какую кладу бабкам в мазь.

Вязь налилась зелёным.

В груди у меня дёрнуло, дышать я забыл начисто и развёл пальцы по самым краям пластинки, лишь бы не накрыть вязь. Секунду, две свет стоял бледный и ровный, не дрожал, будто под медью тлела болотная гнилушка…

Погасло.

— Нормально это? — спросил я у кота вслух. — Нет. Совершенно ненормально. Но красиво.

Серый выслушал меня с подоконника и отвернулся к окну.

А я сидел и пересчитывал всё, что знал. Руна светится только в одном случае: когда ей есть что взять сверх твоей капли. Дома такие светились всегда, у нас на этом даже держалось освещение в палатках, потому что мир вокруг был полон и черпать из него мог любой контур. Я толкнул одну каплю, а руна светила на десять! Значит, разницу она добрала на стороне.

Значит, в этом мире есть что брать.

До сих пор я жил с твёрдой уверенностью, что тут хоть шаром покати. Оказалось, сила тут разлита тончайшим слоем по всему подряд, до того тонким, что ладонью такое и зачерпнуть-то мудрено. Зато жадный широкий контур её зацепил и потянул.

И следом меня догнала вторая догадка, от которой стало смешно и обидно разом. Я поднял глаза на подоконник, где рядом с котом стояла початая банка.

Мёд.

Я два месяца ел его ложками, торговался за банки, считал, на сколько ночей хватит, и ни разу не спросил себя: а откуда, собственно, мана в банке? Пчела её точно не производит, у неё других забот хватает. Да и цветок только стоит на лугу всё лето и тянет из земли и воздуха по капле, копит в себе, потому что живое умеет копить. А пчела сносит собранное с тысяч цветков в соты.

Мёд оказался копилкой, не источником. Мир всё лето складывал туда за меня, а я приходил и покупал банку за четыреста рублей.

Отсюда и всё остальное, что я списывал на здешние причуды. Почему живая трава со двора работает, а аптечный пакетик еле дышит и сахар пустой насквозь? Почему прошлогодний луговой берёт лучше городского магазинного?

Я всю осень пил этот мир по ложке, через посредников, и считал его пустым. Двести лет у постели, и всё мимо. Спасибо пчёлам, объяснили дураку…

Дальше я отодвинул медь и пересел на кровать, потому что за столом мне уже не думалось.

Артефакторика мне не светит, и говорю я