Он отпивает глоток чая, и его рука, держащая тонкую фарфоровую чашку, кажется невероятно хрупкой.

— Иногда, — продолжает он, почти шёпотом, — я смотрю на вас всех. На Тароса, который научился направлять свою страсть в созидание. На тебя, которая из хаоса и чужого тела соткала себе дом и счастье. На других ларианов, которые приручали свои тёмные стороны куда лучше меня и как их истинные принимали их такими, какие они есть. И мне кажется… что вы настоящие творцы. А я… я лишь разрушил старые стены.

Его слова висят в воздухе, тяжёлые и откровенные. Я не ожидала такой исповеди. Такой… человечности.

Я кладу свою чашку, обдумывая ответ.

— Вы не разрушитель, — говорю я, медленно, подбирая слова. — Вы… реставратор. Да, вы ошиблись. Спланировали мир как идеальную картину, а он всё равно оказался живым, дышащим. Да, с дефектами, но разве это плохо? Ведь, в конце концов, эта картина дала вам время оправиться и исцелиться.

Он смотрит на меня долгим, пристальным взглядом. Потом его губы дрогнут в слабой, но самой настоящей улыбке.

— Вы всегда находите самые неожиданные слова, Александра. Спасибо.

Мы допиваем чай в более лёгком молчании. Потом он встаёт.

— Мне пора. Я лишь хотел… увидеть, как живёт одно из новых начинаний в моём теперь уже настоящем королевстве. И поговорить. Вы оказались правы год назад. Помощь… она необходима. И я начинаю понимать, что принимать её — не слабость.

Я провожаю его до ворот. Он садится на коня — не на парадного скакуна, а на крепкую, спокойную лошадь. Перед тем как уехать, Лианор снова смотрит на меня.

— Ваш сад прекрасен, леди Александра, — говорит он, и его голос звучит ещё мягче. — И дом ваш полон жизни. А теперь… он будет полниться и новой. Это самый лучший из знаков. Берегите себя.

Он слегка касается шляпы и поворачивает коня, оставляя меня стоять у ворот с открытым ртом и полным умопомрачения в голове.

Новой жизнью. Что? Он о чём? Как? Откуда? Я же сама поняла всего несколько дней назад, никому ещё не сказала, даже… Таросу. Я хотела выбрать момент. А этот… этот бывший полубог просто взял и всё понял⁈

Я стою, прижав ладонь к животу, будто могу защитить эту крошечную, ещё неосязаемую тайну от его всевидящего взгляда. Сердце колотится где-то в горле, смесь шока, паники и странного облегчения.

И тут сзади обнимают меня знакомые руки, пахнущие яблоками, солнцем и мужским потом.

— Что он тебе такого сказал? — голос Тароса у меня над ухом, обычно полный насмешки, теперь настороженный, почти жёсткий. — Чем обидел? Если он позволил себе…

— Нет, — перебиваю я его, мои слова звучат сдавленно. Я оборачиваюсь в его объятиях, чтобы видеть его лицо. — Нет, он не обидел. Он просто… он сказал… что дом наш будет полниться новой жизнью. И чтобы я берегла себя.

Я вижу, как мой смысл доходит до него. Сначала — простое непонимание, морщинка между бровями. Потом — медленное прояснение. Его золотые глаза расширяются, а брови взлетают. Он замирает, и кажется, даже дыхание у него перехватило.

— Он… что? — выдавливает он шёпотом, полном неверия.

Я просто киваю, не в силах вымолвить больше. Смотрю, как по его лицу проходит целая буря. Шок, абсолютный и немой, сменяется мгновенной, ослепляющей догадкой. А потом…

Потом его лицо вспыхивает. Не гневом. А такой чистой, необузданной, дикой радостью, которую я у него никогда, никогда не видела.

Не было в его арсенале этой эмоции — неприкрытой, детской, ликующей. Его ухмылки, его хищные усмешки, его усталое удовлетворение — да. Но не это.

Сияние, которое заливает всё его лицо, разглаживая все морщинки озабоченности и цинизма, делая его ребёнком.

— Саша… — его руки сжимают мои плечи. — Правда? Ты… мы…

Я снова киваю, и слёзы — глупые, радостные — наконец прорываются и текут по щекам.

И тогда он издаёт звук — нечто среднее между смехом и рыданием, подхватывает меня на руки и кружит, прямо тут, у ворот, а сам смеётся, громко, заразительно, и его смех разносится по всему поместью, смешиваясь с гудением пчёл и запахом спелых яблок.

— Слышите все⁈ — кричит он, не выпуская меня. — У меня будет наследник! Нет, лучше дочь! Нет, проклятье, я хочу двойню! У нас будет ребёнок!

И он целует меня. При всех. Долго, страстно, без тени своей обычной театральности, а с такой искренней, потрясённой нежностью, что у меня всё плывёт перед глазами.

Опустив меня на землю, но не отпуская, он прижимает лоб к моему, его дыхание прерывисто.

— Ты… почему не сказала? — шепчет он, и в его глазах всё ещё пляшут золотые искры счастья.

— Не успела, — бормочу я, вытирая слёзы и смеясь сквозь них. — Ты слишком быстро догадался. Или король слишком быстро всё увидел.

— Ах он… — начинает он, но в его тоне нет и капли гнева. Он снова смотрит на мой живот, затем на меня, и снова эта ослепительная улыбка озаряет его лицо. — Ладно. Простим ему. За такую новость… ему можно всё.

И он снова обнимает меня крепко-крепко.

Вокруг нас собираются люди, слуги, рабочие, начинаются первые поздравления. Смех и шум, весь наш яблоневый сад, кажется, залит не только концом лета, но и этим новым, ярким, совершенно безумным счастьем.