Арвен смотрит на меня с тем же холодным презрением.

— Твоя жена, — говорит он, отчеканивая каждое слово, — это ключ. К чему-то большему, чем мелкие игры в постели и при дворе. Ты и другие ларианы ничего не понимаете. Ни в себе, ни в своём драгоценном короле.

Вот как. Прямо в точку. Интересно.

— Просвети меня. У меня плохое настроение, мало времени, и я не в том положении, чтобы терять лишние секунды. Так что говори по делу.

Когда этот смертник отвечает, он поразительно спокоен.

— Знаешь ли ты, Тарос… что твой король… дракон?

Молчу.

— Очень сильный дракон. Сильнее вас всех, вместе взятых. И много лет назад… он захотел создать идеальный мир. Без пороков. Без страданий. Утопию.

Во рту появляется горький привкус.

— У него были последователи, — голос Арвена звучит почти мечтательно. — Но ничего не получалось. Грехи, пороки… они в людях. И тогда ваш король совершил немыслимое. Он отделил от собственной души тьму. Лишился своего дракона. Но зато избавился и от пороков. Стал чистым. Безупречным. Сияющим.

— Ложь, — вырывается у меня. — Бредни сумасшедшего.

— Видел ли ты, Тарос, — Арвен вдруг смеётся, — когда-нибудь полёт короля? Хотя бы намёк на его истинную форму? В Штормларе нет существ сильнее драконов. А Лианор… кто он?

Ответить нечего. Проклятье, если так подумать, то да. Лианор всегда был чем-то выше. Мы знали, что он старше нас и что он… свой. Как мы, но лучше. Чем старше дракон, тем он сильнее, но сколько же тогда лет Лианору, если он смог провернуть что-то такое? Разделить свою душу и отринуть часть неё? Лишиться дракона? Мы учим детей, что у драконов больше сил, но и с порочными откатами им справиться сложнее, а теперь выходит, что магам легче переносить откаты просто потому, что у них нет крыльев?

Бред.

— Он очистил от тьмы своих последователей, — продолжает Арвен, и в его голосе прорывается торжество. — И создал эту… резервацию. Ваш милый Штормлар. Но мир живёт в равновесии. Вырванная тьма не может просто исчезнуть. Она копилась. Рвалась обратно. И… находила лазейки.

Ледяная полоса пробирается по спине. Я почти чувствую, куда он клонит.

— В частности, — продолжает Арвен, — в лице попаданок. Не слишком чистых душ из иного мира. Которые занимают тела таких же… грешниц. Разбитых. Не нашедших покоя здесь. Разве не забавно, что они всегда оказываются рядом с ларианами? За редким исключением. Грязь тянется к грязи, даже очищенной. Тьма ищет тьму.

Всё встаёт на свои места с ужасающей, безобразной ясностью.

Я уже давно догадывался, что они часть этого проклятого баланса. Часть той тьмы, которую Лианор вырвал и запечатал.

Шок оглушает, как удар в висок. Я не могу это признать. Не хочу. Но правда, эта отвратительная, неудобная правда, впивается в мозг когтями.

Лицо Арвена бледное, но глаза горят фанатичной убеждённостью.

— Мы служим одному существу, Тарос. Только ты светлой стороне, а я — его тёмной ипостаси.

Чокнутый придурок.

— Значит так. Время сказок вышло. Сейчас ты пойдёшь со мной и поможешь королю очнуться, — говорю я. — Ты это заварил, тебе и исправлять, иначе я покажу тебе кое-что похуже тьмы.

— А зачем? — перебивает он, и на его губах появляется странная, почти жалостливая улыбка. — Чтобы Лианор снова стал нашим тюремщиком? Чтобы загнал нас в клетку из света и иллюзий? Нет, Тарос. Наша цель — не разбудить его, а разорвать резервацию. Впустить тьму. Вернуть мир в равновесие.

Прежде чем я успеваю среагировать, он резким движением выхватывает из-за пояса короткий, острый стилет. Я жду удара, готовясь парировать, но он делает нечто иное.

Проводит лезвием по своей ладони. Глубоко. Тёмная, почти чёрная кровь хлещет наружу.

— Он зовёт тебя, лариан, — шепчет Арвен, и его глаза становятся пустыми, как у озёрной глади перед бурей. — Всегда звал. Ты просто не слышал.

Безумец взмахивает рукой, обливая меня кровью.

Я уклоняюсь, но несколько капель всё же попадает на лицо, на руки и впиваются в кожу, словно иглы.

Не успеваю решить, что делать, как внутри меня что-то взрывается.

Вся та тьма, что копилась годами, десятилетиями. Весь тот «откат», который я никогда по-настоящему не сбрасывал, а только отгонял в тёмный угол души. Все пустые страсти, чужие желания, собственный неутолённый голод. Всё это, встретившись с концентрированной, направленной тьмой извне, восстаёт.

Мир вокруг теряет чёткость. Звуки становятся глухими, краски — грязно-серыми. Я чувствую, как моя собственная магия, всегда послушный, хоть и опасный инструмент, выворачивается наизнанку. Она не хочет подчиняться. Она хочет потреблять. Поглотить всё. Начиная с меня самого.

Я сопротивляюсь, но это всё равно, что пытаться удержать водопад руками. Сквозь пальцы, разум, саму душу просачивается чёрная, густая пустота.

Вижу лицо Арвена. Он стоит, прижимая окровавленную руку к груди, и смотрит на меня без ненависти. С ожиданием.

— Приветствуй своего истинного господина, лариан, — доносится его голос, будто из-под толстого слоя воды. — Ты был его частью с самого начала. Теперь просто… вернёшься домой.

Тьма накрывает с головой. Последнее, что я чувствую — желание не сдаваться.

Увидеть её снова. Услышать смех. Посмотреть, как она красит эти треклятые яблони.

Потом — ничего.

Глава 45

Сердце колотится где-то в горле, заглушая все остальные звуки.

Я веду себя, как сумасшедшая. Копаю. Снова и снова. Земля летит комьями. Каждый раз, когда лопата звенит о камень, я вздрагиваю, бросаюсь на колени, разгребаю землю пальцами. Ничего. Только камни. Корни. Черви.

Иголка в стоге сена. Да я даже не уверена, что ищу иголку. Может, гвоздь. Или целый меч. Эта плита… мы нашли одну. Значит, должна быть и другая. Но где? Весь сад перекопан вдоль и поперёк. Руки в ссадинах, ногти обломаны, в ушах — навязчивый, шипящий шум паники.

— Хло! — почти рычу я, откидывая очередную горсть земли. — Чуешь что-нибудь? Магию? Вонь? Хоть что-нибудь!

Кролик сидит на корточках у края свежевырытой ямы. Его золотые глаза в сумерках похожи на два маленьких фонарика. Он шевелит носом, но потом отрицательно качает головой.

— Ничего, Саша. Только… усталость. И твой страх. Он такой густой, что перебивает всё остальное.

— Прекрасно, — шиплю я, выпрямляясь и вытирая лоб грязным рукавом. Всё тело ноет. — Просто прекрасно. Значит,