экипаж. В глазах стоит туман, но я глотаю его вместе с пылью дороги. Я хотела сбежать, а теперь бегу к нему. И боюсь, что уже опоздала.

Глава 46

Дорога в город впилась в память так, будто я прожила здесь всю жизнь. Каждая кочка и скрюченное дерево, каждая развалившаяся ферма уже почти родные.

Каждый раз этот путь был связан со страхом. Сначала — бегства. Потом — погони. Теперь — предчувствия. Оно скручивается в желудке холодным узлом и не отпускает.

Хло молча сидит у меня на коленях, его маленькое тельце напряжено. Он чувствует то же, что и я.

Лошадь бьёт копытами, словно тоже торопится навстречу чему-то неотвратимому. И вот, наконец стены столицы, но не те, что были вчера.

У ворот много людей в полных доспехах, вооружённые, как говорится, до зубов, но лица у всех растерянные. Крики, приказы, ржание коней. Над воротами — что-то новое, блестящее на солнце. Магические усиления? Чары?

Едва мы проносимся под аркой, раздаётся скрежет, грохот — массивные челюсти опускаются, а следом закрывают с громом и створки ворот, отрезая город от внешнего мира.

Нас заперли. Лиангард готовится к осаде.

Я выскакиваю из экипажа, не дожидаясь остановки, и бегу. Хло цепляется за плечо. Улицы, ещё недавно полные обычной суеты, теперь — река паники. Люди мечутся, кричат, сбивают друг друга с ног. Кто-то молится, воздевая руки к небу. Кто-то плачет, прижимая к груди детей. Запах страха здесь гуще смога.

И тут же, на фоне этого хаоса, карикатурно-нелепый пророк. Встал на ступеньки какого-то дома, в лохмотьях, с горящими глазами.

— Это кара! — вопит он, и его хриплый голос режет воздух. — Расплата за грехи ваши! За магию, что оскверняет естество! За порочных драконов, что возомнили себя богами! За похоть, алчность, гнев! Кайтесь! Пока не поздно! Иначе тьма поглотит всех!

Обычно религия успокаивает, даёт надежду, структурирует страх, а этот… будто подливает масла в огонь. Как Сия. Может он тоже работает на тех, кому выгоден хаос? Кому нужно, чтобы люди боялись больше, чем думали?

Задыхаясь, я добегаю до замка. Ворота открыты, но перед ними — баррикады из телег и мебели. Солдаты бегают туда-сюда, но в их беге нет слаженности. Они будто потеряли некий общий ритм и теперь сбиваются.

Им сказали «защищать», но не сказали, от чего конкретно и как. Они выполняют приказы, как автоматы, глаза пустые.

Я проскальзываю мимо, ожидая окрика, задержания. Но… ничего?

Лидеров нет. Все ларианы, все военачальники — или на передовой, или где-то там, в кабинетах, пытаются изобрести оборону добра и палок, как говорится.

И тут я вижу его. У подножия лестницы, ведущей, как я полагаю, в какие-то дополнительные помещения замка стоит Арвен. Он смотрит в небо, залитое неестественно жёлтым, тревожным светом. Запястья перевязаны грубыми бинтами. На моём лице, должно быть, написано всё.

Он оборачивается, так будто давно ждёт здесь именно меня. На его лице — странное, умиротворённое выражение.

— Элиана. Или правильнее будет сказать Александра. Я знал, что ты придёшь. — Его голос мягок, почти ласков. — Идём.

Ну, после признания Сии я уже не удивлена, что он в курсе. Похоже, просто притворялся, что не понимает, кто я.

— Что с твоими руками? — выдавливаю я, не двигаясь с места. — И где Тарос?

Арвен смотрит на свои бинты, потом снова на меня.

— Внутри. Я всё расскажу. Всё покажу. Идём. Это… последний акт. После ничего уже не будет.

Он протягивает здоровую руку, будто приглашая. Я игнорирую его жест, но делаю шаг вперёд. Другого пути нет.

Мы идём по пустым, звенящим эхом коридорам. Он ведёт меня какими-то потайными лестницами, служебными ходами. Везде — следы спешки: брошенные бумаги, вещи, опрокинутые подсвечники. Ни души.

— Я мечтал, — начинает Арвен, его голос звучит задумчиво, как будто он рассказывает сказку, — о мире без притворства. Где каждый будет тем, кто есть на самом деле. Где свет не будет ослеплять, а тьма — пугать. Где не нужно будет носить маски праведности или греха. Лианор хотел порядка. Чистоты, но это смерть, Александра. Это отсутствие жизни. Жизнь — она в движении. В борьбе. В… принятии всего, что есть. Живое не может быть застывшим, оно прекрасно в своём несовершенстве.

Я молча слушаю. Другого не остаётся, он сумасшедший. Живущий в собственной, непрошибаемой реальности. С ним сейчас спорить — всё равно что кричать в ураган.

Он останавливается перед высокими резными дверями.

Арвен толкает дверь, и та беззвучно распахивается.

Комната залита странным каким-то… поглощающим светом. В центре, на огромной кровати с балдахином, лежит король. Бледный, неподвижный, как изваяние. Тёмные жилки под кожей на его лице и руках пульсируют едва заметно.

А перед кроватью Тарос.

Он стоит спиной к нам, совершенно неподвижно, смотря, кажется, на Лианора.

— Видишь, — шепчет Арвен мне на ухо, и в его голосе слышится торжество. — Даже твой ненаглядный истинный принял свою суть.

Тарос медленно поворачивается.

Я отшатываюсь, вжавшись в торчащего за спиной Арвена. В горле перехватывает дыхание.

Его глаза…

Нет больше золотого огня. Нет насмешки, усталости и харизмы, язвительной искры, они абсолютно чёрные. Непроглядные, как бездонные колодцы. Без белка, без зрачка. Просто два пятна густого, вязкого мрака на знакомом, красивом лице.

Он смотрит на меня. И я не вижу в этом взгляде ничего. Ни узнавания. Ни гнева. Ни желания. Только пустоту. Холодную, всепоглощающую пустоту.

Всё, что было Таросом — весь его сарказм, его сложность, его невыносимое обаяние и мужество — исчезло. Съедено тьмой.

И я понимаю, что Сия сказала правду.

Не понимаю только, что мне с этим делать.

Глава 47

Сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди и улететь прочь. Оно стучит в висках, в горле, на кончиках пальцев. Каждый удар — это имя.

Тарос.

Я не думала, что его имя сможет так пугать. Раньше оно значило «угроза», «игра», «досадная помеха». А теперь… теперь это значит «свет в конце туннеля», который вот-вот погаснет.

Арвен говорит. Его голос льётся, монотонный и гипнотизирующий, поверх нарастающего снаружи ада.

— Скоро они войдут. Мои братья и сестры по тьме. Те, кого вы боялись, кого запечатали в тумане. Они не будут убивать… не сразу, но будут принимать. Поглощать. Возвращать души в единое целое. В ту самую тьму, что Лианор так старательно отсекал.

Я едва слушаю. Мои