Ильма испугалась. Я видела, как её пальцы сжались на подвеске.

— Я не смогу стоять.

— Тебе не нужно стоять, — сказала я и подошла к ней. — Ты можешь сидеть. Или отказаться. Сейчас это действительно твой выбор.

Она долго смотрела на круговой камень. Потом на южную линию. Потом на Нэйта и Руми.

— Я хочу, чтобы моё имя осталось, — сказала она.

— Останется, — ответил Астор.

Варр и Рана перенесли лавку ближе к кругу. Ильма сидела на ней, бледная, с прямой спиной. Астор встал перед ней на одно колено. Этот жест заставил многих во дворе застыть. Альфа Вейр преклонил колено перед серой девочкой, у которой ещё вчера не было права говорить без разрешения.

— Назови себя, — сказал Варр.

Ильма сглотнула.

— Ильма.

— Чья?

Девочка сжала подвеску.

Раньше этот вопрос мог бы сломать её. Чья? Если мать неизвестна, если род вычеркнут, если бумаги Совета оставили только пустое место? Я хотела вмешаться, но Ильма подняла глаза.

— Своя, — сказала она. Потом добавила тише: — И тех, кто меня не бросил.

Нэйт отвернулся. Руми заплакал сразу и не стал прятаться.

Астор положил ладонь на круговой камень.

— Ильма, я, Астор Вейр, отказываюсь от права приказом держать твою силу, твоё имя и твой голос у границы. Стая признаёт тебя ребёнком под защитой, а не долгом службы.

Серая метка на её запястье засветилась тускло, не лунным светом, как южная линия, а пепельным, усталым. Ильма вздрогнула, но не отдёрнула руку. Лунные знаки на камне ответили тонким звоном. Метка побледнела, словно пепел вымывали изнутри. Через несколько мгновений на коже остался только светлый след, похожий на старый шрам, который уже не держит.

Ильма смотрела на запястье.

— Она ушла?

— Да, — сказал Варр.

— А я осталась?

Нэйт наклонился к ней.

— Глупая. Конечно.

Она закрыла глаза, и на этот раз слёзы всё-таки потекли. Руми обнял её за талию, прижимая к лавке обоих волков сразу.

После Ильмы вышла Сая. Рана держала её за руку, пока девочка называла своё имя и свою красную ленту. Потом Тир, который всё время считал пластины под нос и смог произнести только “я Тир, я хочу домой, но не хочу забыть стену”. Потом Мил, Рада, маленький Гельт, Нира, которая видела следы тени у воды. Не все соглашались сразу. Один мальчик отказался, сказав, что не верит кругам. Астор не стал давить. Его имя записали отдельно: “ждёт”. И это, возможно, было самым важным доказательством перемены.

Руми вышел почти последним.

Он долго стоял перед камнем, перекладывая Клыка из руки в руку. Белого волка тоже принёс, хотя Нэйт шепнул, что не надо тащить весь хлам к кругу.

— Это не хлам, — обиделся Руми. — Он свидетель.

— Он дерево.

— Ты тоже иногда дерево.

Варр кашлянул, пряча улыбку. Астор, кажется, тоже услышал, но не позволил себе улыбнуться первым.

— Назови себя, — сказал наставник.

Руми поднял Клыка.

— Руми. У меня есть Клык. И ещё один волк, который раньше был чужой, а теперь тоже будет учиться быть нормальным.

Белый волк в его руке выглядел облезлым и несчастным. Я вдруг подумала, что Руми, сам того не понимая, сказал о половине этой стаи больше, чем любой взрослый.

Астор произнёс отказ. Метка Руми дрогнула, мальчик зажмурился, но не отпустил игрушки. Когда знак побледнел, он первым делом повернул запястье к Клыку.

— Видишь? — прошептал он. — Я теперь сам.

Нэйт стоял последним.

Не потому, что его оставили на конец. Потому что он сам оттягивал. Я видела, как он смотрит на круг, на Астора, на Варра, на детей, чьи метки уже погасли. В нём боролись желание освободиться и страх, что любое освобождение от взрослого всё равно окажется новым поводком.

Я подошла к нему.

— Не обязан.

— Знаю.

— Можешь подождать.

— Знаю.

— Тогда почему стоишь так, словно сейчас будешь драться со всем двором?

Он скосил на меня глаза.

— Потому что если перестану, упаду.

Я не стала делать вид, что не поняла.

— Тогда обопрись.

— На кого?

— На того, кого выберешь.

Он долго молчал. Потом неожиданно протянул правую руку Руми.

Мальчик распахнул глаза.

— Мне?

— Нет, Клыку. Конечно тебе, мелкий.

Руми схватил его пальцы обеими руками. Ильма, сидевшая на лавке, подняла свою руку. Нэйт помедлил и коснулся её плеча. Потом посмотрел на меня.

— Вы рядом стойте. Только не говорите ничего красивого.

— Постараюсь.

Он вышел к кругу.

Астор поднялся перед ним, не становясь на колено сразу. Видимо, ждал, позволит ли мальчик. Нэйт смотрел на него, челюсть упрямо напряжена, глаза светлые, злые, живые.

— Назови себя, — сказал Варр.

Нэйт ответил не сразу.

— Нэйт. Сын Миры. Старший в бараке. Тот, кто не оставляет младших.

Голос его был неровным, но не сломался.

Астор опустился на одно колено.

— Нэйт, сын Миры, я, Астор Вейр, отказываюсь от права приказом держать твою силу, твоё имя и твой голос у границы. Стая признаёт тебя ребёнком под защитой, а не долгом службы.

— Я уже не маленький, — сказал Нэйт.

— Нет, — ответил Астор. — Но ты всё равно имел право быть ребёнком.

Вот теперь Нэйт дрогнул.

Не заплакал. Не опустил голову. Только пальцы на руке Руми сжались так сильно, что тот ойкнул, но не вырвался.

Пепельный след на его срезанной метке поднялся темнее, чем у остальных. Запястье, перевязанное моим платком, вспыхнуло серым светом под тканью. Нэйт зашипел от боли. Я шагнула было к нему, но он резко сказал:

— Не надо.

Я остановилась.

Он выдержал сам. Руми держал его правую руку, Ильма — взгляд, я — своё обещание не говорить красивых слов. Астор держал ладонь на камне и не отводил глаз от мальчика, чьё детство прошло под законом, подписанным его рукой.

Когда свет погас, Нэйт остался стоять.

Платок на запястье потемнел, но серого свечения больше не было.

Варр выдохнул.

— Запись закрыта.

Нэйт посмотрел на Астора.

— Это всё?

— Нет, — сказал тот. — Теперь я должен открыть архивы, найти твою мать и всех, кого увели от детей, вернуть тех, кого можно вернуть, и ответить за тех, кого уже не вернёшь.

— Долго будете.

— Да.

— Хорошо, — сказал Нэйт. — Хоть занятие полезное.

На этот раз даже