требованием открыть родовые списки детей, направленных по личным распоряжениям.

Её лицо стало белым.

— Ты не имеешь права вмешиваться во внутренние линии Роут.

— Имею, если эти линии шли через Серую заставу.

Она посмотрела на меня.

Вот теперь маска окончательно треснула. Не упала, нет. Эвена была слишком искусной. Но сквозь холодную красоту проступила ненависть, очищенная от мягких слов.

— Вы даже не понимаете, что сделали, Ливия.

— Понимаю больше, чем утром.

— Нет. Вы думаете, что освободили детей. А вы открыли дверь силе, которую не удержите. Марис был слабее Ильмы, и всё равно его голос ломал родовые клятвы. Дикая кровь не признаёт старшинства. Она выбирает тех, кто слышит. Если такие дети поднимутся, сильные роды потеряют право вести стаю.

— Значит, дело всё-таки не в опасности, — сказала я. — А во власти.

Эвена замолчала.

И этого хватило.

Астор отдал Ильму Варру, который подошёл к нам, и пошёл к нижнему проходу. Нэйт тут же встал между Варром и Ильмой, проверяя, как тот держит девочку, хотя едва стоял сам. Варр не стал спорить. Только поправил её плечо и сказал:

— Дышит ровно.

Нэйт кивнул так, будто это он разрешил воздуху продолжать.

Астор остановился перед Эвеной.

— Где Марис?

— Не знаю.

— Неправда.

— Докажите.

— Докажу.

Она улыбнулась. Впервые за ночь — почти прежней улыбкой.

— Тогда успейте раньше моего рода.

Астор сделал знак Керену.

— Эвена Роут остаётся под стражей до рассвета. Без права переписки и выхода за пределы заставы. Женщины, отойдите.

Милада не сразу сдвинулась с места.

— А если её люди попытаются?

— Мои люди будут у двери.

— Ваши люди уже пропускали многое, альфа.

Астор принял и это.

— Тогда у двери будут мои люди и ваши глаза.

Милада коротко кивнула, будто это условие её устраивало. Эвену увели в малую сторожку у ворот. Она не сопротивлялась. Но, проходя мимо меня, сказала негромко:

— Вы думаете, он выберет детей. Посмотрим, выберет ли он их вместо трона.

Я не ответила. Потому что именно этого боялась.

Ильму перенесли в барак. Женщины уложили её на лавку у очага, укрыли плащом. Руми сел рядом и положил обоих волков у её плеча. Нэйт устроился на полу, спиной к лавке, словно сам стал дверью, через которую никто не пройдёт.

— Нэйт, — сказала я, — тебе тоже нужно сесть.

— Я сижу.

— На полу.

— Пол надёжный. Взрослые хотя бы не спорят, чей он.

Я опустилась рядом. Бок тянуло, голова гудела от ночи, но уходить не хотелось. В бараке было тепло, пахло дымом, мокрой шерстью, страхом, который ещё не выветрился, и чем-то новым. Не надеждой даже. Надежда была бы слишком чистым словом для этого места. Скорее возможностью.

Ильма пошевелилась.

Руми тут же подался к ней.

— Ильма?

Она открыла глаза не сразу. Сначала нахмурилась, словно возвращалась издалека и ей не нравилось, что дорога назад такая тяжёлая. Потом посмотрела на Руми, на Нэйта, на меня.

— Тени ушли? — прошептала она.

— Ушли, — сказал Нэйт.

— Я пела?

— Орала на всю заставу, — ответил он хрипло. — Уши до сих пор звенят.

Руми возмутился:

— Она красиво пела.

— Я и сказал: громко красиво.

Ильма моргнула. На лице её появилось слабое, почти незаметное движение, которое могло бы стать улыбкой, если бы сил было больше.

— Я не хотела уходить.

— Знаю, — сказал Нэйт.

— Голос был похож на…

Она замолчала и сжала подвеску.

— На маму? — спросила я.

Ильма кивнула.

— Но потом я услышала вас. Всех. Руми кричал. Нэйт бил кольцами. Женщины считали. И ваш голос тоже был. Я не помню слов, но помню, что вы не ушли.

Я коснулась края лавки.

— Я не могла.

— Могли, — сказала она. — Взрослые всегда могут уйти.

Эти слова были такими тихими, что их услышали только мы. Но они ударили сильнее любого обвинения. Потому что правда в них была проста: взрослые действительно могли. Могли уйти, не смотреть, не спрашивать, назвать порядок законом, службу — долгом, детский страх — нестабильностью.

— Сегодня не ушли, — сказал Нэйт грубо.

Ильма посмотрела на него.

— Сегодня.

Даже в этом маленьком слове было недоверие будущему. И она имела право.

За дверью барака послышались шаги. Вошёл Астор. На пороге задержался, будто теперь понимал: сюда нельзя входить как в зал Совета. Здесь каждое движение взрослого могло быть приказом, даже если он этого не хотел.

— Можно? — спросил он.

Нэйт напрягся, но Ильма сказала:

— Можно.

Астор вошёл.

В руках у него была старая книга с красной нитью на корешке. Та самая, где детей записывали по матерям, по страхам, по голосам, по живым подробностям, которые серый закон потом вычистил из списков.

— Варр нашёл ещё три таких книги в нижнем архиве, — сказал он. — И связку старых распоряжений до введения серого порядка. Там нет слова “надзор”. Нет слова “долг”. Раньше этих детей называли хранителями слуха границы.

Нэйт нахмурился.

— Хранителями?

— Да.

— Звучит как для памятной доски.

— Возможно. Но не как для клетки.

Астор открыл книгу и положил её на стол у очага. Женщины, стоявшие у стен, подошли ближе. Варр вошёл следом, держа ещё несколько листов. Керен остался у двери.

— Здесь сказано, — продолжил Астор, — что дети с ранним зовом не должны выводиться к внешней линии без взрослого защитника до совершеннолетия. Их сила должна обучаться через имена, песни, родовые предметы, связь с домом. Метка ставилась не как знак службы, а как временный защитный круг, если ребёнок терял связь с родом. Снимать её должен был альфа, возвращая ребёнка стае, а не Совет.

В бараке стало очень тихо.

Руми посмотрел на своё запястье.

— Значит, метка была не чтобы нас держать?

Астор закрыл глаза на миг.

— По старому закону — нет.

Нэйт встал.

— А по вашему?

Астор посмотрел на него.

— По тому, что я подписал, — чтобы держать.

Нэйт не отвёл взгляда.

— Хорошо, что вы наконец умеете читать.

Руми испуганно охнул, но Астор не рассердился.

— Да, — сказал он. — Поздно, но умею.

Эта фраза повисла между ними. Нэйт не простил. И не должен был. Но он услышал, что альфа не спрятался за Советом.

Варр положил на стол