не революционная бравада, а как раз отказ, жизненно важный для художника, от всяких притязаний на теорию, будь то теории искусства, революции или жизни.

Когда Хюльзенбек, объясняя в 1918 году дадаизм, приводит одну из своих «Фантастических молитв» в качестве главного аргумента, он подтверждает этот тезис: «Вы заметили: междометия – вот козырные карты. Они характерны для дадаистской поэзии, потому что являются непосредственным выражением жизни. Для дадаиста „Ай!“ означает больше, чем вся пессимистическая философия»[395]. «Ай!» – неудачный пример, потому что его значение слишком весомо. «Фантастическая молитва» полна других междометий: «ого!», «ого-го!», «ух ты!». Языковые джокеры – волшебные слова, которые прицепляются к «обычным» словам и слегка расширяют разрыв между ними. Ужас всех филистерских теорий коммуникации. Что же до человеческого общения, с ними оно как раз идет как по маслу.

Вне рамок стихотворения, в реальном мире, тоже существует разросшееся до гигантских размеров междометие, и это реклама. Гуттаперчевый человек Георг Гросс был зачарован рекламными наростами на теле большого города: «Невероятно красочное и светлое, не в пример живописным полотнам – космически комическое, грубое, материальное блеклое, размытое – угрожающее и призывное, как мелодия чечетки под регтайм, без конца сверлящая мозг». Neue Jugend предлагает свои услуги в стиле рекламного агента. Утрата рекламными знаками какого-либо иного смысла, кроме «Купи меня!», делает рекламу захватывающим материалом для современных художников. «Дада – это фирменный знак абстракции; реклама и торговля – элемент поэзии»[396], – заявляет Тцара в своем великом манифесте 1918 года. Сказано – сделано: в третьем выпуске Dada, произведшем фурор в Париже, почти каждая статья сопровождается ссылкой на книгу или журнал, откуда она взята, или выходными данными других работ автора, включая их цену. Из всех социальных медиа реклама демонстрирует наибольшую связь с Дада: пустой знак, который являет лишь сам себя и ни к чему кроме себя не отсылает. Именно потому дадаисты непрестанно повторяют «Дада» и так много говорят о себе.

Однако с этого «нулевого» состояния, с этой языковой индифферентности и может начать автор новую игру с языком. Он отказался от себя как от высшей инстанции, определяющей выбор языкового материала. Разнообразные способы, которыми он теперь обращается с обилием высвободившегося материала, составляют богатство дадаистской языковой деятельности. Арп, например, всегда будет с удивлением наблюдать за восхитительными языковыми констелляциями, возникающими под его играющими руками.

Рауль Хаусман. Плакат-стихотворение «fmsbwtozau…»

Ручной набор, 1918

Курт Швиттерс, способный свести с ума своей индифферентностью, балансирующей, в духе Арпа, между безучастностью мелкого буржуа и авангардиста, переносит на язык ви́дение анонимного коллективного произведения искусства. Для него языковой материал переплетается с обрывками коллективной разговорной речи. Вкрапления слов, напоминающих диалектизмы, эксплуатация выхолощенной формы любовной лирики и ритмы скверно- и острословия сделали его стихотворение «К Анне Блюме» одним из самых популярных в Дада-среде. Успех Швиттерса, по крайней мере отчасти, был связан с его талантом рекламиста: Швиттерс размещал свое стихотворение на тумбах для афиш. Новую жизнь в «алфавитного самоубийцу» Арагона вдохнул Рауль Хаусман, когда начал в своих плакатных стихах составлять из букв шрифтовых монстров вроде «fmsbwtözäu» (см. с. 252). Он спешит в типографию и вместе с наборщиком с удовольствием приступает к автоматическому письму: «из кассы с большими деревянными литерами для плакатов он вынимает всё что ни попадя, произвольно и наугад, и набранное выглядело в итоге хорошо»[397].

Тцара будет активнее всех создавать свободные от авторской воли элементы. Будучи самым молодым участником «Кабаре Вольтер», он проделал наиболее серьезную эволюцию. Из обаятельного застенчивого юноши он превратился в виртуоза разрушения языка. Он обратил себе на пользу парадоксы цюрихского периода, усовершенствовав свои художественные приемы. Его инструкция по сочинению стихов, доводящая до крайности анонимное авторство, стала знаменитой: возьмите газетную статью примерно той же длины, что и задуманное стихотворение, вырежьте из нее слова, тщательно потрясите их в мешке и перепишите в том порядке, в котором вытащили из мешка. До этого момента перед нами всё еще техника Арпа, основанная на использовании случайности. Но Тцара завершает инструкцию провокацией, утверждая, что в стихотворении будет угадываться его автор. Тцара был дирижером симультанного стихотворения и укротителем языкового коллажа. Хуго Балль отверг слова, предложенные ему его эпохой, и хотел создавать собственные. Тцара поступает наоборот: он произвольно соединяет современные словесные знаки в констелляции, тем самым превращая каждый знак в семантически пустой.

Фаза два

Итак, кризисное совещание в салоне Жермен Эверлинг, где они и так собираются каждое воскресенье: Пикабиа и Тцара, которые там, собственно, живут, – один, когда в хорошем настроении, блестящий артист, второй – блестящий источник идей, когда тема не слишком отдаляется от Дада, – и между ними любимая собачка Эверлинг с бодлеровским пограничным расстройством, пребывающая между радостью и меланхолией [398]. Здесь и зарождаются все последующие дадаистские розыгрыши, в этом-то и проблема.

Дада имел оглушительный успех в Париже. Тцара, только что прибывшего в город, три мушкетера берут на первый же литературный утренник журнала Littérature. После чтения стихов заслуженными мэтрами и показа картин Пикабиа (которые уже вызвали явный ажиотаж) настала очередь молодого поколения. Арагон зачитывает стихотворение Тцара, и тут зрителям сообщают, что автор здесь собственной персоной. Тцара выходит на сцену и читает – неважно что! – да хотя бы и последнюю речь писателя и депутата Леона Доде. Бретон и Арагон заглушают речь Тцара колокольчиками за кулисами с единственной целью – продемонстрировать, что Тцара физически присутствует здесь, в Париже. Начало Дада положено.

Две недели спустя в зале Гран-Пале, где обычно проводился Салон независимых, состоялось первое тщательно спланированное Дада-мероприятие. Интерес был огромным, поскольку в анонсе обещали участие Чарли Чаплина. Вместо этого было представлено немало дадаистских манифестов – в соответствующем номере Littérature их насчитывается двадцать три. К тому времени аудитория уже знала, чего ожидать: репутация Дада была такова, что никто всерьез не стал бы жаловаться на отсутствие Чаплина. Тем не менее само количество экстравагантных и экстравагантно представленных манифестов вызвало бурные дебаты. В более скромном составе дадаистов пригласили на следующий день в клуб Фобур, чтобы те разъяснили свою позицию перед левыми интеллектуалами, синдикалистами и другими политически активными деятелями, а несколько дней спустя – выступить перед представителями рабочего класса в Народном университете Фобур Сен-Антуан. Возможно, это не идеальная аудитория для читки дадаистских текстов, но и в целом дальше так продолжаться не может.

Большинство собиравшихся в салоне Эверлинг недовольны заметно нарастающим повторением, без конца обновляющимися формулировками всё той же бессмысленности – какой бы блистательной она