пущено против врага, находящегося за пределами нашего понимания, — на дальнем краю Млечного Пути или даже в другой галактике. Мы вполне можем представить, что инопланетяне, создавшие эту вещь, были параноидальными расистами, опасавшимися существования разумных видов на других планетах, и отправили в космос огромное число Молохов, чтобы гарантировать: им никогда не будет угрожать вид, более разумный, чем они сами.

Мы уважительно, но твёрдо требуем, чтобы сущность, известная как Молох, была уничтожена, если удастся согласовать способ гарантированного уничтожения. Если же будет установлено, что гарантировать какой-либо летальный вариант невозможно, мы далее требуем, чтобы — одновременно с работой комиссии — были предприняты шаги по изучению способов, которыми эту сущность можно было бы безопасно заключить в оболочку и удерживать в изоляции достаточно долго, чтобы вернуть её в космос по траектории, которая выведет её за пределы этой Солнечной системы.

Мы с Франческой думали, что окружили себя дальновидными и мужественными людьми. Вместо этого четверо из них оказались интеллектуально слепыми и бесхребетными трусами.

Мы предприняли меры, чтобы не позволить этим заблудшим людям помешать этому жизненно важному исследованию, обладающему безграничным созидательным потенциалом для человечества. Стремясь стать частью этого исторического начинания, они изначально подписали соглашения о неразглашении, зубастее акулы. Они отказались от права на рассмотрение споров в гражданском суде. Далее они согласились подчиняться решению военного трибунала. Если кто-либо из них раскроет хоть что-нибудь об этом проекте любому лицу, ещё не посвящённому в него, он может быть оштрафован на пять миллионов долларов за каждое нарушение и приговорён к десяти годам тюремного заключения без права на апелляцию. Теперь, когда они высказали свою угрозу, все они находятся под наблюдением 24/7: каждое их действие отслеживается, каждое сказанное слово записывается. Если кто-либо из них попытается связаться с членом Конгресса, журналистом или иным проблемным лицом, будут приняты меры предельной жёсткости, чтобы остановить его.

Что бродит в ночи

Этот островной приют, который до сих пор поддерживал её, теперь оказывается вовсе не приютом, потому что в эти дни миром правят высокомерные нарциссы, обменявшие свои души на обещание власти, и при всей своей болтовне о справедливости и благе «народа» они не заботятся ни о ком, кроме самих себя. В своей чрезмерной гордыне они стали мастерами разрушения и втискивают свои многочисленные виды разорения в каждую щель и каждую трещину, так что даже самое далёкое убежище со временем принимает на себя последствия их безумия.

Кэти едва держит в узде чувство неотложности с тех пор, как услышала слово «ядерка», а после мрачных откровений Либби её нервы и вовсе натянулись до предела. Она велит себе собраться не только ради Обещания, но и ради этой девочки, которой нужна её помощь. Кэти встаёт из-за стола, снимает с кресла пустую сумку и расстёгивает молнию.

— Ты сказала, эти слияния распадаются на порождения, которые тоже не выживают.

— Они мерзкие, отвратительные, — говорит Либби.

— Но Молох не может быть существом, у которого всё время ничего не выходит. Неудачные формы жизни просто… вымирают.

— Они считают, что ему просто нужна практика, много практики.

— Звучит как шутка.

— Нет. Понимаете, на Земле мы — формы жизни на углеродной основе. Может, на других мирах основа другая. Живые клетки с другой химической структурой. Уникальные белки. Ну, что угодно.

Кэти кладёт в сумку первую похоронную урну — сладкую Пенни.

Потом дорогую Реджину.

— То есть ты хочешь сказать, Молоху надо выучить правила этого мира, прежде чем он сможет успешно манипулировать нашими клетками, тканями, органами.

Реальность кремированных останков соперничает с нереальностью ненасытного существа, меняющего облик, из другого мира, за право называться лучшим определением ужаса. Без вариантов. Ужас — это прах тех, кого мы любим, даже когда мы бережно храним кремационные останки как символ всей той красоты, что когда-то была нашей.

— Ага, — говорит Либби. — Чтобы научиться, Молох должен попытаться слиться с множеством местных видов, может, сотни или тысячи раз, а в изоляционном боксе он этого сделать не мог. Ему доставались только крысы, кролика, собаки и шимпанзе, которых ему подсовывали.

Осторожно укладывая в сумку урну Ави, а следом за ней — меньшую бронзовую урну с прахом Кэсси, собаки, Кэти говорит:

— Но если Молох выпустили, он может сливаться со всем живым, что встретит.

Поставив пустую кружку из-под кофе на стол, Либби говорит:

— Так и было с самого побега вчера.

— Что сбежало? — спрашивает Кэти, просовывая руки в рукава непромокаемой ветровки и застёгивая молнию.

Либби говорит:

— Кто-то или что-то, что, похоже, доплыло сюда, на Лестницу Иакова. А сегодня… Франческа. Может, и другие.

— Что-то, способное проплыть две мили?

— Слияние может быть частью морского животного из другого мира — чего-то, что когда-то плавало в чужом океане.

Спеша к кладовой и распахивая дверь, Кэти говорит:

— Дальше.

— Когда оно добралось до Лестницы Иакова — не знаю — может, приняло ещё одну форму, уже сухопутную. Что-то, что хорошо лазает. Может, это вы и слышали на крыше.

В кладовой Кэти сметает с полки пачки макарон, шуршащие пакеты кукурузных чипсов, пакеты сухой фасоли, пластиковые банки с жареным арахисом. В глубине пустой полки сдвижная панель открывает нишу глубиной в фут. В неё втиснут небольшой рюкзак. Внутри — двадцать пять перетянутых банковскими лентами пачек стодолларовых купюр, всего двести пятьдесят тысяч.

Когда Кэти выходит из кладовой, просунув руки в лямки рюкзака и подтягивая поясной ремень, из подвала поднимается затяжной рокот. Стаканы о стаканы, тарелки о миски, сковороды о кастрюли — содержимое шкафов звякает и гремит. Скрипят половицы.

Лис спрыгивает со стула и стремглав несётся в коридор. Там он останавливается, оглядывается на них: шерсть на загривке дыбом, хвост опущен, лапы напряжены.

Когда толчки стихают и остаётся только буря, разбивающая свою плоть о сланцевую черепицу крыши, Либби говорит:

— Вот об этом вы мне и рассказывали за кофе.

Кэти затягивает рюкзак как следует.

— Я не знаю, что там внизу.

— Может, я примерно знаю.

— Ну да, а мне и не надо знать.

Кэти рывком выдвигает хозяйственный ящик, где у неё лежат Tac Light, батарейки и прочие мелочи.

Либби говорит:

— Когда неудавшееся порождение распадается, это, если я правильно поняла из того, что читала, такая мерзкая хлюпающая жижа, клеточный суп.

Кэти даёт ей ножницы и рулон армированного скотча. Прижимает Tac Light к правому предплечью.

— Примотай его, пока я держу.