class="p1">Она три года училась у лучших. Считала себя вершиной кулинарного искусства в этой стране, а этот парень из лесной крепости просто взял и сделал то, над чем столичные гастрономы ломали головы.

Как⁈ Откуда он это знает⁈

Анна откинулась назад. Ее лицо оставалось надменной маской, но под столом пальцы до боли впились в ткань платья. Эго, взращенное на похвалах послов и Великого Князя, трещало по швам.

В этот момент слуги начали выносить главное блюдо пира.

На огромных подносах лежало седло сохатого. Мясо было искусно нарезано крупными кусками, окружено печеными яблоками и пареной репой. А рядом, в глубоких соусниках, плескался темно-рубиновый брусничный взвар.

Анне положили щедрую порцию. Она взяла нож. Отрезала кусочек дичи. Посмотрела на срез — волокна были плотными, но блестели от сока. Обмакнула мясо в глянцевый, маслянистый соус. Положила в рот.

И замерла во второй раз за вечер.

Сохатый — зверь тяжелый, постный. Приготовить лосятину так, чтобы она не превратилась в подмётку — настоящее искусство. Здесь же баланс был гениальным. Мясо явно шпиговали салом, оно томилось в жиру, оставшись упругим, но мягким.

Но главное — соус.

Анна прикрыла глаза. Они подали к седлу настоящую эмульсию. В этой глуши. Даже в столице не всякий может подать такой соус. Брусника давала яркую кислоту, мед — легкую сладость, но в основе лежал мощнейший фундамент из мясного колера и вина. Соус идеально пробивал тяжесть жира, очищая рецепторы для следующего куска.

Кто это готовил?

Она бросила взгляд на двери кухни. Там, нервно вытирая руки о передник, стоял пожилой мужик с простоватым лицом. Главный повар. Тот, чьи расстегаи она недавно назвала «походной едой». Анна готова была поклясться своей жизнью, что этот мужик не мог придумать эмульсию на деглазированном колере! Этому учат только на западе!

И тут она поняла. Веверин. Это он его научил.

Внутри Анны словно лопнула струна.

Два потрясения за один вечер её профессиональная гордость не перенесла. Если она промолчит и признает, что это блюдо — шедевр, значит, она распишется в собственной некомпетентности. Значит, три года ее учебы и столичный статус стоят меньше, чем опыт этого выскочки.

Ее разум, ослепленный уязвленным эго, выбрал нападение.

Анна с громким стуком отложила нож на блюдо. Отодвинула тарелку.

— Это что, местная шутка? — ее звонкий голос разорвал гул пиршественного зала.

Разговоры мгновенно стихли. Десятки голов повернулись к почетному столу.

— Мясо жесткое, как подметка старого сапога, — громко, с убийственным презрением заявила Анна, глядя прямо на Святозара. — Волокна не размягчены, его жевать нужно до второго пришествия. А этот ваш соус… — она брезгливо ткнула вилкой в рубиновую лужицу. — Кислая похлебка, от которой свернется желудок. Вы этим дружину кормите или почетных гостей?

В зале повисла мертвая тишина.

Федот, стоявший у дверей кухни, побледнел как мел. Его плечи поникли, он опустил голову, словно его ударили. Святозар нахмурился, его рука легла на край стола.

А Мстислав… Анна покосилась на отца. Тот даже не шелохнулся. Он продолжал цедить наливку, пряча в усах хитрую улыбку. Отец не собирался ее одергивать. Политик внутри него с удовольствием наблюдал, как эти провинциалы справятся с публичным оскорблением от столичной аристократки.

Анна выпрямила спину, торжествуя. Пусть попробуют возразить личному мастеру Великого Князя.

И тогда она услышала, как скрипнула отодвигаемая скамья.

Веверин подошёл к ней неторопливо. Он не выглядел оскорбленным. Просто встал напротив нее, оперся костяшками пальцев о стол и посмотрел на нее сверху вниз с таким ледяным превосходством, от которого у Анны похолодело внутри.

— Вы что-то хотели сказать, боярин? — она вскинула подбородок, не желая сдавать позиции.

— Хотел, — Веверин кивнул. — Вы назвали мясо жестким. Я объясню, почему вы ошибаетесь, барышня.

Он говорил негромко, но в абсолютной тишине его голос разносился по всему залу.

— Сохатый зимней выбивки не имеет жира. Совсем. Это вам не домашний столичный поросенок, которого держат в загоне и откармливают на убой. Это дикий зверь. Если попытаться размягчить его волокна до состояния каши, как вы привыкли делать в столице, мясо потеряет весь сок. Оно превратится в сухую, пресную тряпку.

Анна открыла рот, но он не дал ей вставить ни слова.

— Именно поэтому мы шпигуем его салом изнутри и бардируем снаружи. Мы создаем кокон, в котором дичь томится, пропитываясь жиром. Волокна остаются упругими, но сочными. Нажмите на кусок вилкой — из него потечет сок. Это правильная текстура для дикого мяса. Не мягкость, а упругость.

Он перевел взгляд на соусник.

— Теперь соус. Вы назвали его кислой похлебкой. А я назову это классической эмульсией на мясном колере, монтированной холодным сливочным маслом.

Анна вздрогнула. Он знал термины.

— Мы не гасили кислоту дикой брусники медом намеренно, — чеканил Веверин, припечатывая её каждым словом. — Потому что именно кислота пробивает тяжесть печеного животного жира. Она очищает рецепторы. Без нее мясо казалось бы приторным и забивало вкус. С ней — баланс идеален.

Он наклонился ближе к ней. Его холодные и жёсткие глаза, казалось, сейчас в ней дыру пробьют.

— Мне говорили, что вы неплохой повар… явно перехвалили. Вы выучили рецепты мастеров, барышня, но вы совершенно не чувствуете сам продукт. Вы знаете, как готовить парное мясо из боярских амбаров, но дичь для вас — темный лес. Ваша столичная наука здесь не работает, потому что она оторвана от земли.

Веверин выпрямился. Он разобрал ее претензию и выставил некомпетентной зубрилой, которая не понимает химии процесса.

Он повернулся к Федоту, который всё ещё стоял у дверей.

— Федот! — громко сказал Веверин. — Блюдо исполнено безупречно. Гостям нравится. Не слушай тех, кто судит о лесе по картинкам в книжках!

Дружинники одобрительно загудели, застучали кубками, выкрикивая ему благодарности. Федот поднял голову, его лицо засияло, и он низко поклонился.

Анна сидела как парализованная. Лицо горело от невыносимого стыда и унижения. Он растоптал ее. При отце и князе.

Мстислав Данилович тихо хмыкнул рядом.

— Что, дочка, — едва слышно шепнул он. — Съела? Нашла коса на камень?

Это стало последней каплей. Разум отключился. Осталась только слепая, клокочущая ярость.

Анна резко вскочила. Скамья с грохотом отлетела назад. Кубок с вином опрокинулся, заливая скатерть красным.

— Стой! — крикнула она вслед уходящему Веверину.

Он остановился, но даже не обернулся. Только голову повернул, глядя через плечо. В его глазах читалась легкая усталость.

— Ты смеешь учить меня? — Анна вышла из-за стола, сжав