равновесие. Рыцарь не потерял. Он перенёс вес, выровнял корпус и рубанул сверху, целя Федоту в ключицу. Бабурин ушёл под клинок, поднырнул, перехватил рыцаря за наруч и стащил из седла приёмом, которому на всякий случай учил их Прохор и который за два года ни разу не пригодился против Бездушных. Рыцарь упал и тут же откатился, вскинув барьер. Грамотно, быстро и без паники.

Противник думал, обманывал, адаптировался. Бездушные были рутиной, тупой тварью, которая прёт на тебя в лоб, и ты её режешь, потому что научился это делать раньше, чем читать. Усиленные бойцы Гильдии, оказались опаснее Бездушных во всём, кроме одного: они дрались так же механично. Быстрые, сильные, живучие до отвращения, способные атаковать с распоротым животом и сломанными пальцами, но при этом пустые. Бить франкоту было всё равно что рубить очень опасное бревно, и после боя в теле оставалась только усталость и тошнота.

Рыцари же были противником, достойным всего того, чему Федота учил вначале Прохор, а затем ещё четыре месяца в лучшей ратной компании Содружества. Впервые за долгое время навыки из Перуна работали по-настоящему, отточенные приёмы ложились один за другим, и каждое верное решение отдавалось в теле волной горячего, острого удовольствия.

Удовольствия… от убийства человека.

Федот медленно положил автомат на тряпку и посмотрел на свои руки. Обычные руки, длиннопалые, с мозолями от топора и приклада. Руки охотника из Угрюмихи, мужа и отца. Этими руками он сегодня убил четверых, и ему понравилось.

Бздыхов убивать не нравилось никогда. Необходимо, привычно, иногда страшно. Рыцарей убивать оказалось интересно. Как задача, которую нужно решить быстрее противника. Как головоломка из тех, что сын новгородского купца показывал ему в казарме Перуна. Только ставка здесь была другой.

Вот это пугало Федота куда сильнее, чем любой рыцарь с мечом.

У одного убитого, светловолосого парня лет двадцати, которого Молотов зарубил топором, на шее висел деревянный крестик грубой резьбы. Маленький, потемневший от пота, с неровными краями, вырезанный явно не мастером, а кем-то из домашних. Крестик не имел отношения к орденской символике с её массивными серебряными крестами на наплечниках и чеканными гербами. Домашняя вещь, которую мальчишка пронёс через годы орденской муштры и не выбросил.

Федот снял крестик с мёртвого и положил ему в ладонь, прежде чем оттащить тело к остальным. Потом подумал о сыне в Угрюме, который наверняка каждый вечер спрашивает, когда вернётся отец. Потом тряхнул головой. Ему поручили важную работу. Прохор доверил ему людей, и эти люди должны были вернуться домой.

— Не спится? — раздался голос Евсея за спиной.

Охотник из Дербышей опустился на бревно рядом, вытянув ноги к огню. Загорело лицо с цепким, чуть прищуренным взглядом было усталым, а на тыльной стороне ладони темнел свежий синяк, полученный при столкновении с одним из рыцарских коней.

— Чищу, — Федот кивнул на автомат.

— Уже собрал, я видел, — Евсей хмыкнул. — Сидишь и в огонь смотришь. Я тоже так делаю, когда в голове каша.

Бабурин промолчал. Евсей достал из кармана сухарь, разломил пополам и протянул половину командиру. Федот взял, откусил. Сухарь был жёсткий, солёный, и зубы отозвались привычной ломотой.

— Ты когда-нибудь думал, — проговорил Евсей, прожёвывая свою половину, — что мы однажды будем сидеть в белорусском лесу и воевать с ливонскими рыцарями?

— Нет, — ответил Федот коротко.

Евсей покосился на него, но ничего не сказал по поводу тона. Помолчал, пожевал сухарь и зашёл с другой стороны:

— Тот рыцарь, который Дементия чуть не прибил. Крепкий был мужик. Руки как у кузнеца. Бородища лопатой. Если бы не Марья…

— Если бы не Марья, я бы писал жене Дементия письмо с соболезнованиями, — оборвал его Федот и вышло жёстче, чем хотел.

Евсей поднял брови, но опять промолчал, только кивнул и откусил ещё кусок. Федот стиснул зубы. Разговор тянул его туда, куда он не хотел идти: к расстановке людей, к секунде, которая отделяла Дементия от смерти. Евсей этого не знал и знать не мог. Для него Дементий просто чуть не погиб, а Марья спасла. Для Федота это был ещё один случай, когда его решение едва не стоило другому бойцу жизни.

— Мне Борис как-то рассказывал, — многозначительно продолжил Евсей после паузы, ковыряя сухарь, — что его дед ходил на волков зимой. Говорил, волка убить легко, а вот собаку, которая одичала, всегда тяжелее. Потому что собака смотрит на тебя и ты видишь, что она когда-то была домашней.

— Мы не на охоте, Евсей.

— Знаю. На охоте проще.

Они помолчали. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в сырой вечерний воздух. Где-то в глубине лагеря негромко переговаривались белорусские дружинники Данилы, варившие кашу на соседнем огне.

— У того мальчишки, которого Молотов у поворота положил, крестик висел на шее, — сказал Евсей тише. — Деревянный. Не орденский.

Федот посмотрел на него. Евсей не отводил взгляда от огня.

— Видел, — глухо отозвался Бабурин.

— Мой батя, — Евсей вдруг заговорил другим голосом, ровным и сухим, — когда мне было лет восемь, хотел отдать меня в дружину к боярину Лисицыну. Тому, что в Костерёво сидел, помнишь? У боярина был набор: он брал мальчишек из деревень, кормил, одевал, учил держать оружие. Платил семье два рубля в год. Батя считал, что это подарок судьбы. Два рубля и одним ртом меньше за столом. Считай, целую овцу можно каждый год покупать.

Федот повернулся к Евсею. За год совместной службы тот ни разу не упоминал ни отца, ни детство в Дербышах. Говорил о сестре иногда, о старосте Прокопе, о лесе. Об отце молчал.

— Мать не дала, — продолжил Евсей. — Встала в дверях и сказала, что батя может идти к боярину сам, если ему так нужны два рубля. А сына она не отдаст. Батя орал, замахивался, грозил выгнать её из дома. Мать стояла. Маленькая была женщина, мне по плечо к тому времени уже, а стояла так, что батя в итоге сплюнул и ушёл в лес до ночи. Вернулся, молчал неделю. Больше вопрос не поднимал.

Евсей помолчал и добавил:

— К чему я это… Я на того парня с крестиком смотрел и думал: а если бы мать не встала в дверях? Может, я бы сейчас тоже где-то лежал, сложив голову за одного из бояр.

Федот долго не отвечал. Потом спросил:

— Мать жива?

— Умерла, когда мне было девятнадцать. Лихорадка. Батя пережил её на два года. Пил сильно, — Евсей пожал плечами. — Я ему не простил. И за мать не простил, что раньше целителя не позвал, денег пожалел. И за те два рубля тоже.

Он замолчал и снова уставился в