не возвращаются. Меня растила мать, но когда нас пленили змеи… — Он так же опустил взгляд и осушил кружку. — Потом ее убили. Вернее, она закрыла меня собой от кипящей лавы, и я остался один. Медь впитал — и выжил.

Она посмотрела на его руки — на медные прожилки, пульсирующие под кожей — и тихо спросила:

— Больно было?

— Не помню, — соврал он. Он помнил. Каждую секунду. Как раскаленная медь заменила ему кожу, которую содрали в плену. «Новую нарастили», — сказали змеи, усмехаясь. Он принял как дар. А потом их всех убил — своей же медью. Оставшиеся стали сатрапией Хрустальных Рощ. И так оно и было, когда шесть лет назад их не освободила Сейра. Ему было все равно: к нему они никогда не совались.

— Ты превратил слабость в силу, — ответила Велария. — Тебя выбрали копейцы, ты настоящий лидер, Даркхан. Что бы ни происходило.

Он кивнул. Робко поднял взгляд на девушку. Она сидела скрестив ноги на краю его кровати — взлохмоченная, израненная и уставшая. Но такая же сильная и гордая, какая явилась к его эшафоту. Ее пышная грудь слегка проглядывалась сквозь свободную рубашку, на крепких руках, открытых по локоть, остались свежие порезы. На ногах налились темно-бордовые синяки.

И этим она его притягивала: своей скрытой силой и внешней слабостью. Это не так, он знал это. Он видел сегодня своими глазами, скольких раненых она унесла из огня, сколько принесла воды и как наравне с ним таскала прогоревшие балки и вытаскивала пострадавших из завалов. Словно сестра по оружию, которой у него никогда не было. Но если бы он зашел в ее барак минутой позже…

— Велария, — буркнул он и застучал пальцами по столешнице. — То, что было, когда я вошел… мы найдем их. Тех, кто их нанял.

— Разве это важно? — только спросила она. — Я прекрасно понимаю свое положение: я лишний игрок на политической карте Пламенного Шата. Я слишком много знаю по бывшему статусу, но таковы традиции Холмов: я не успела перенять правление, оно ушло к старейшинам. И никому абсолютно не выгодно, что я на воле.

— У тебя есть влияние. В Кхазурме.

— Не играет роли. Все присягнули старейшинам, иного выхода нет.

Она вытянула ноги и поставила пустую кружку на пол. В полумраке и дрожащих языках пламени она словно светилась, казалась таинственной и недосягаемой, хотя была так близко.

— Они не тронули тебя? Эти… выродки.

Теперь она напряглась. Выпрямилась и сплела их взгляды. Даркхан поддержал. Она покачала головой:

— Не успели, но… — она выдохнула и закусила губу. Даркхан нахмурился. Она продолжила едва слышно: — В Холмах это считается инициацией — быть одновременно с несколькими мужчинами. С советом старейшин, например. Чтобы сохранить влияние…

Даркхан вскочил. В его груди разверзлось праведное пламя. Он слышал о странных обрядах с тех мест, но чтобы настолько…

— Отец готовил меня к этому всю жизнь, — сказала она глухо. — И в дни траура я пыталась с собой сторговаться — ради влияния и статуса, но не смогла. Взяла лук и ушла. Решила — буду отшельницей, лесной дикаркой, не знаю… Зачем-то же отец меня обучал боевому искусству? Наверное, чтобы был выбор…

— Ты выбрала меня, — проглотив ком, ответил Даркхан. Кулаки невольно сжались, жар из груди перешел в ладони. Огнеупорная перчатка раскалилась. Велария заметила и теперь не отводила с нее взгляда:

— Ты выбрал меня, Даркхан, — проговорила она задумчиво и плавно поднялась. Показала руку. — Твое клеймо как дар пресвятой Шарат для женщины в моем положении. Отец… словно знал это, когда отправлял меня в Коварн. Учил предлагать себя нужному мужчине, чтобы он спас меня от позора.

Он приблизился рывком и остался в полушаге от девушки. Вблизи она была еще более хрупкой с еще более хищным взглядом — соколица, не иначе. И сейчас она притаилась. Перед атакой?

— Тебе не нужно себя предлагать, Велария Безликая, — сказал Даркхан с жаром и заметил, как заблестела крупинками пота ее кожа. Но Велария не отстранилась. — Пусть у тебя нет старого влияния, но у тебя есть новый дом. И защита.

Вместо ответа она осторожно провела пальцем по нагревшейся лавовой дорожке на его торсе, поднялась к груди, задержалась на ключице, где Даркхан перехватил ее руку. Огнеупорная перчатка нагрелась. Но Велария не издала ни звука и не отстранилась. Напротив, посмотрела с вызовом. Хотела что-то доказать?

— Я не отниму у тебя ее, — сказала она с придыханием. Рубашка на ее груди натянулась, она приблизилась еще, и Даркхан закусил губу, лишь бы не зарычать от кипящей меди. — Но мы можем отвести глаза шпионов Карнака…

Она коснулась его лишь краем рукава, но рубашка тут же осыпалась пеплом к его ногам. Она подняла голову, в ее взгляде застыла решимость. Стук ее сердца отдался неровными толчками на его коже: она манила его своей открытостью, силой, слабостью и… нескрываемым желанием.

Она не предлагала себя — она буквально кричала, что хочет его, к чему бы это ни привело после, а когда сплела их запястья…

Даркхан взвыл: медный огонек вспыхнул и потух, будто его отключили, клеймо Веларии налилось медной силой, по телу прошли странные незнакомые пульсации — не холодные, как у Сейры, а теплые — как глаза наследницы Холмов. И ее аромат… корицы и сандала, сокращающий последнее расстояние между ними.

Он поймал ее губы, и она ответила страстно, с вызовом, и он продолжал наступать. Она с готовностью опустилась на кровать, увлекая за собой Даркхана. Мысли ушли, оставляя место инстинктам и животным желаниям.

Он окинул хищным взглядом ее крепкое тело, провел ладонями от лона по животу, сжал мягкие груди. Велария выгнулась, издала приглушенный стон и часто задышала, Даркхан поймал губами золотистые соски и запустил пальцы в ее лоно. Стон стал громче, Велария в исступлении сжала бедра, но он с силой развел их и, не отрывая губ с покрасневших влажных сосков, резко вошел.

Велария изогнулась под ним и застонала, Даркхан напирал, просунув руки под ее спину и крепче прижимая к себе. Она звала его имени и просила то покоя, то продолжения, и он готов был дать ей и то, и другое. Слушал ее протяжные, сводящие с ума стоны, наращивал темп, замедлялся, ласкал языком ее покрытое ссадинами тело, спускался к лону, доводил до исступления и просил ответной ласки. Она поддавалась. В его руках она стала покорной, готовой на любую его просьбу, и ночь дала им обоим эту возможность — взять и принять чувствование, которое было ими забыто.

Ее волосы разметались