Тогда же я понял, что Герман уже давно с отцом Марты все решили, им чисто формально нужен был этот союз для отмывания денег.

Когда я уперся рогом, дядя долго не думал, я тут же оказался за решеткой.

Меня бы посадили, если бы не Макс. Он разрулил, несмотря на все его закидоны, он силен в праве и меня вытащил. А после внезапный арест дяди, конфискация имущества. Я все потерял, хотя там не было ничего моего, дядя успешно переписал все на себя, когда я еще был ребенком.

У меня осталась только большая трешка. Та самая, которую мне должны были передать после свадьбы, хотя она и так по праву мне принадлежит, как мы выяснили. Герман за нее ничего не добавлял из своих денег. Это отец мне купил эту квартиру на будущее, а дядя тупо выдавал достижения отца за свои подарки.

Я жил во лжи годами, и когда это все вскрылось, понял, что дядя не достоин не то что моей помощи, он просто недостоин ничего. Пусть сидит в тюрьме, где ему самое место.

Я спешил к Дине, как только меня выпустили, вот только вышло по-другому.

Она, наконец, высказала мне все. Так прямо все, что наболело, все что думает. Дина так сильно была расстроена, а я не мог в двух словах объяснить свое отсутствие.

Я не знал, что Марта наврет, она, конечно со зла это сотворила и Дина поверила, а потом просто удар, боль и темнота. Я пришел в себя уже в реанимации. Поломанный настолько, что даже рук поднять не могу. Встать не могу, ни хрена просто не получается.

Я овощ теперь, так что понимаю прекрасно, почему Марта сбежала. Не понимаю только, почему Дина все еще здесь. После всего, боже после всего, что я ей сделал. Она не ушла, упрямо кочует тут, есть меня заставляет, тогда как мне кусок в горло не лезет. Я стал лежащим в двадцать три года.

И что меня ждет? Четыре стены и обезболивающее. Разве это жизнь, нет, я не собирался быть для Дины такой обузой, вот только сколько я ее не гнал, даже орал на нее, она никуда не уходила.

Я же ненавидел себя. За то, что выжил. Лучше бы сразу раз и все. Сдох, всем бы стало легче.

— Здравствуй, Гордей.

Бабушка Фрося. Она входит в палату, опираясь на трость. Кладет пакет апельсинов мне на тумбочку.

— Здравствуй, ба.

— Выглядишь, как сбитый летчик.

— Спасибо. Ты сама как? Дом уже забрали?

— Да. Меня приютила тетушка Дины. Такая хорошая женщина. Эльза с Никитой сразу уехали. Про тебя даже не спрашивала, не звонила. Такие дела, сынок.

— Прости ба, я должен был сразу понять, что дом арестуют. Дядя не посвящал меня в свои махинации.

— Ты ни в чем не виноват. Видишь, оно как. Друг познается в беде, а у тебя хорошие друзья, Гордей. И Артур, тот доктор, и Гриша беспокоится, и Максим, конечно. Вытащил тебя из тюрьмы. А Марта…не подруга тебе, я и не сомневалась, что она хвостом вильнет, тюлька ведь, поплыла дальше.

— Бабуль, прости.

Бабушка усмехается, поправляя мое одеяло.

— Да я то что. Не обижаюсь я на тебя, не за что. Гордей, знаешь, ты один у меня остался, нет больше никого. Твои родители когда погибли, ты сильно плакал, маленьким был. Я тебя выходила, вырастила, так что ты сильный. Борись, сынок.

— Я не хочу быть никому обузой.

— Да это понятно, конечно, ты же такой гордый, но если тебе ни меня, ни себя не жалко — Дину пожалей. Вон она, там за дверью стоит и плачет. По тебе, ты уже все свои авансы израсходовал, мой мальчик. Не рви душу девочке, ты и так напортачил.

— Я гоню Дину. Велю уйти, а она не слушает!

— И не послушает. Такая, как Дина, хвостом не вильнет, и в беде не бросит. Вот ты тут характер показываешь, она терпит, а потом выходит и плачет. Молиться она каждый день, Гордей. За тебя.

Сглатываю, глаза наполняются слезами.

— Я не знал этого.

Становится стыдно. Впервые настолько сильно.

— Беда показывает, кто твой настоящий друг, кто поможет. Ты ей сердце не рви, парень. Не любишь — отпусти, а коль все же любишь — держись за Дину обеими руками! Крепко держись, Гордей, потому что сам знаешь — Дина твоя, бриллиант неограненный. Ну все, чего тебя учить, сам все знаешь, пошла я. Держись, сынок, нос не вешай.

Я долго лежал в постели после того, как Фрося вышла и понимал, что это все мне неспроста дано. Только сейчас я понимаю, что Дина уже тысячу раз могла меня послать, сейчас особенно. Она могла меня бросить, попинать даже ногами. Я ведь даже встать не могу, кабачок самый настоящий, но она не ушла, а я ненавидел себя за то, что причинил ей столько боли.

У меня заболело в груди. Резко, так сильно, остро. Дышать стало тяжело, и я тоже это понял: где болит, там любит, а у меня болело, адски просто.

***

Он долго говорит с бабушкой Фросей, и когда она уходит, я заглядываю в палату. Гордей лежит, ухватившись одной рукой за сердце.

— Что такое? Болит, тебе больно?

— Да. Где болит, там любит.

Гордей тяжело дышит, а после берет мою ладонь и целует ее, прикладывает к щеке.

— Прости меня, Дина. Прости, пожалуйста! Если сможешь.

— Да за что? Гордей… все прошло уже.

— Нет. За все прости. За ту ночь, за то, что допустил в прислуги тебя взять, что унижал тебя. Ты не достойна всего этого. Ты достойна лучшего.

— Мне не надо лучшего. Я уже его нашла.

— Иди сюда, пожалуйста, подойди ближе.

Наклоняюсь, и он целует меня в губы. Плачу, не могу я так, не могу видеть его такого.

Гордей тяжело дышит у него слезы стекают по щекам.

— Прости меня…прости, дурака.

— Я простила тебя. Не сержусь, честно! Ты поправишься. Ты обязательно встанешь на ноги!

— Простила?

— Да.

— Тогда можно попросить тебя кое о чем?

— Конечно.

— Дай мне того супа. Пожалуйста.

Усмехаюсь сквозь слезы. Гордей захотел есть. Сам наконец-то. И я кормлю его с ложки. Мне все равно, как это выглядит. Я просто, хочу чтобы он жил. Мне этого достаточно.

***

Прошло