кролик, и не могла связать двух слов. Вы не были похожи на тех женщин, к которым я привык. Ярких, остроумных, уверенных в себе.

— Я была другой, — закончила я за него.

— Да, — кивнул он. — Вы были другой. И я… я не дал вам ни единого шанса. Я не попытался узнать вас. Я не видел в вас личность. Я видел в вас только символ своего унижения. Обязательство, которое я должен был выполнить.

Он отвел взгляд. Ему не хотелось вспоминать прошлое. Я видела это.

— То, как я повел себя в нашу первую ночь… и во все последующие дни… этому нет оправдания. Я был жесток. Холоден. Я игнорировал вас, позволял слугам вас не уважать. Я позволял своим… подругам, — он произнес это слово с отвращением, — унижать вас. Я запер вас в этом доме и позволил вам увядать, как тем розам в саду.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль. Я тоже молчала. Я дала ему время выговориться.

— Я не понимал, что делаю, — сказал он глухо. — Или не хотел понимать. Я был слишком поглощен своей гордостью, своей обидой на весь мир. Я думал, что наказываю судьбу, а на самом деле я медленно и методично уничтожал живого человека.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах была такая боль, такое раскаяние, что у меня сжалось сердце.

— А потом… вы изменились. Или, вернее, вы показали, кем были на самом деле. И я начал прозревать. Я увидел, как был слеп. Как был несправедлив. И как был неправ.

Он подъехал ко мне ближе.

— Я знаю, что простых извинений недостаточно, Сесилия. Я знаю, что причинил вам слишком много боли. Но я прошу вас… простите меня. Если сможете.

Он закончил. Он сказал все. Вывернул свою душу наизнанку. И теперь он ждал. Ждал моего ответа.

Я смотрела на него. На этого гордого, сильного человека. И я чувствовала… не злость. Не обиду. А огромную, всепоглощающую жалость к той бедной девочке, Сесилии, которая так и не дождалась этих слов.

— Я… — начала я, и мой голос дрогнул. — Я ценю вашу честность, Алистер.

Я сделала глубокий вдох.

— Я слышу ваши извинения. Но я не та, кого вы должны просить о прощении.

Он непонимающе нахмурился.

— О чем вы?

— Вы просите прощения у меня. Но обидели вы не меня. Вы обидели ту девушку, которой я была раньше. Ту тихую, испуганную девочку, которая приехала в этот дом с надеждой на счастье. А ее… ее больше нет. Просто нет.

Я говорила правду. Ту правду, которую могла ему рассказать.

— Она умерла, Алистер. От горя и одиночества. А я… я та, кто родился на ее месте.

Он смотрел на меня, и я видела, что он не до конца понимает мои слова, но чувствует их скрытый, трагический смысл.

— Поэтому, — закончила я, — я не могу простить вас за нее. Это было бы неправильно. Прошлое нельзя изменить. Но… мы можем изменить будущее, если не будем повторять ошибок прошлого.

Я выпрямилась в седле, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Но это были слезы не за себя. Это были слезы по Сесилии.

— Я слушаю ваши извинения. Я принимаю ваше раскаяние. Но простить… я пока не готова. Мне нужно время.

Он медленно кивнул, и в его глазах я увидела не обиду, а понимание. И бесконечную благодарность за то, что я хотя бы выслушала его.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Я буду ждать. Столько, сколько потребуется.

Он развернул коня.

— Пора возвращаться.

Обратно мы ехали в полном молчании.

Я не простила его. Еще нет. Но я дала ему надежду на прощение. А себе… я дала себе право отпустить прошлое, которое даже не было моим. И начать строить что-то новое. Вместе.

Глава 27

Алистер больше не пытался держать дистанцию. Он не стал навязчивым, нет. Он был слишком горд для этого. Но он… присутствовал. Он перестал ужинать в молчании. Активно задавал вопросы. О моих планах на сад, о новых рецептах миссис Гейбл, о книгах, которые я читаю. Он слушал. И я видела, что ему действительно интересно то, чем я занимаюсь.

Я, в свою очередь, тоже начала видеть в нем не просто холодного лорда, а человека. Я узнала, что он ненавидит сладкий перец, что он прекрасно разбирается в архитектуре и мечтает перестроить западное крыло поместья, что в детстве он хотел быть не лордом, а капитаном корабля. Маленькие, незначительные детали, которые, как мозаика, складывались в новый, куда более сложный и живой портрет.

Но он все еще был