Ругнувшись, служитель убежал, и в палате стало тише.

— Скучно тут, братцы, — пожаловался, жуя калач, Пётр. — Как холодать стало, только одно малое окно с пузырём оставили, все остальные заткнули. А светильники что, от них ведь света мало, вот и лежим тут в полутёмках. Просимся на выпуск, мы же тут все выздоравливающие в этой палате, но пока держат.

Из коридора, издали, донеслись крики, и потом затихли.

— Из той лекарни, где режут, — промолвил раненый с соседнего топчана. — Ох и страшное там место! Посерёд палаты огромный стол стоит, дюжина светильников по стенам и целых три больших окна в слюде. Потому там и светло как днём. Повсюду в той палате всякие пилы, крючья и ножи в железных тазах лежат. А на врачах и лекаря́х кафтаны белые и лица по глаза закрыты. Жуть!

— Пронька, хватит уже народ пугать! — буркнул степенный мужик и, опираясь на клюку, поднёс к топчану берестяной туесок. — Спасибо, ребятки, благодарствую, откушал ягоду.

— Трифоныч, печёные яблоки бери, — подвинул узелок Петька. — Угощайся.

— Хватит, — отказался тот, покачав головой. — Впереди ужин, а перед ним ещё и киселя с хлебом разнесут. Благодарствую.

— Всё. Посидели? Довольно, выходим! — приказал знакомый служитель, заглянув в палату. — Быстрей, а то врачи с увечным закончили, совсем скоро по палатам пойдут, а тут вы как на торгу разложились. Петька, прибери всё!

— Приберу, приберу я, Чурилыч, — ответил тот. — Ну куда ты гонишь, там у врачей, небось, ещё дел немерено.

— Говорю же — освободились они, зашивают страдальца, — произнёс тот недовольно. — Вот глядите, отбранят меня, даже близко никто к лекарне не подойдёт!

— Ладно, друг, пошли мы, — ребята обнялись с раненым и, попрощавшись со всеми, кто лежал в палате, вышли в коридор. Скинув лапти и надев своё верхнее, выскочили на улицу.

— А ведь про Нарву Пронька не просто так спрашивал, — заметил Игнат. — Дозорным, как и всем остальным, седмицу отдыха после Двинского похода обещали, а вон как погнали. У вас-то ничего эдакого не слышно?

— А что у нас? — Оська пожал плечами. — Велено было орудия со всем тщанием обиходить. Боевой припас новый в передок заложить и в зарядную повозку тоже. Но это завсегда так бывает. Чтобы по первой же команде орудие к долгому бою было готово.

— А из нашей и из сотни Родиона старшины с раннего утра в тот амбар, где всё сьестное хранится, ушли, — сообщил Митяй. — А когда я к Петьке собирался, к ним по десятку в помощь побежало. Чего-то какое-то шевеление странное началось, не находите?

— Да я вот тоже о том думаю, — подтвердил Игнат. — Может, харью набег сделали? Вирумы-то вон с нами в походе, а тех даны всё на союзных нам эстов науськивают.

— Вот уж скоро узнаем, в чём дело, — заметил Оська. — Ладно, братцы, мне к орудийным складам. Ещё увидимся. Счастливо!

— Счастливо! — И Игнат с Митяем пошли в ту часть крепости, где располагались их сотни.

— В Юрьеве оставляем полторы сотни ратников, — излагал свои мысли командиру бригады Филат Савельевич. — Мало, конечно, для такой крепости, и если крестоносцы от Феллина всеми силами ударят, таким числом её не удержать, но тут надежда опять же на наш заслон. Предлагаю послать Онни грамотку, чтобы в крайней опасности он отходил со всеми людьми в сам Юрьев и запирался в нём, держа оборону на стенах. Не будет такого приказа, он ведь всех своих по лесам разошлёт, чтобы со всех сторон малыми отрядами врага разили. Сам знаешь, Иваныч, пластуну лесная война привычней, а нам нужно Юрьев уберечь.

— Посылай, Савельевич, — одобрил предложение своего начальника штаба Андрей. — Ты вот вчера на вечернем совете докладывал, что помимо ратников у нас тут ещё и с полсотни мужиков из переселенцев есть. Вот их тоже привлекайте для обороны. Кто умелый — тому лук и меч дайте, а уж с копьём и секирой, по-моему, сейчас каждый из них управляться умеет. И к Елизавете зайди в лазарет. Я когда палаты с ранеными обходил, там большая часть лежащих поскорее их выписать упрашивала. Понятно, что далеко не всех, но часть из выздоравливающих, пожалуй, на стены допустить можно. Те же самострелы им доверить, чтобы они из них били, а кого-то из самых опытных и к дальнемётам приставить.

— Понял, Андрей Иванович, зайду в лазарет, — Филат кивнул. — По мирным я тоже думал. У них там выборный староста свой есть, я ему наказал уже подойти к писарю и на бумагу перенести, сколько и чего нужно для ополченцев. Кроме мужиков, и бабам с подросшей ребятнёй дело найдётся, ту же снедь готовить, котлы со смолой греть или припас на стены подносить. По общему выходу ничего не изменилось? На завтра, как и сказал князь?

— Завтра утром, — подтвердил командир бригады. — Пластунские сотни Мартына и Родиона убывают уже сегодня вечером. И Назар со своими и тремя приданными десятками по реке в ночь уходит. Для Шумиловича особое дело будет.

Две пластунские сотни выходили из Юрьева уже в сумерках. У каждого при себе был небольшой щит и заплечный мешок со скаткой, у кого-то виднелся закинутый на перевязи самострел или в кожаном чехле-саадаке лук. В руке зажато копьё, на поясе прицеплены в ножнах короткие мечи. Растянувшись в длинную цепь на обочине дороги, воины совсем скоро пропали из виду.

— Легко идут, — стоя на крепостной стене, кивнул вслед пластунам Оська. — Три дня даже не побыли в крепости, а ведь оправиться, отдохнуть успели.

— Ох и не знаю, чуть меньше двух сотен вёрст до Нарвы, да по осенней дороге… — Вотяк сокрушённо покачал головой. — Пластуны-то ещё ладно, где по обочине, где по бревну через гать перебегут, а вот как нам быть? Большие пушки по грязи точно быстро не пройдут, да и онагры с трудом. Видать, потому и сказали, что только лёгкие и срединные орудия со скорпионами прямо в ратных колоннах тащить, а уж все остальные в обозе позади.

— Розмыслы и союзные эсты ещё вчера конным порядком уехали, может, они поправят чуток дорогу? — предположил Оська.

— Ага, конечно, поправишь её, — фыркнул Вотяк. — Там годами нужно выглаживать. Хорошо если на гиблые места связки лозы и брёвна накидают, а так по самой мешанине двинем. Ладно, пошли пыжи увязывать, хватит глазеть. Пошли, пошли, а то Онцифор заругает.

Глава 5. Не посрамим же веры и чести своей!

— Плохо, Сигвард. — Король, выслушав ярла, недовольно покачал головой. — Ты с пятью отборными сотнями, которые я тебе дал, два дня не можешь взять